-- Да хошь бы и без веничка, -- сказал он.
По лицу Македона снова ползет что-то жесткое и черствое.
-- Хм, в баню, -- повторяет он. -- Вот погоди, изловят тебя, влепят лозанов сорок, вот тебе и будет баня!
-- Горький человек, горький человек, -- вскрикнул Авенирка, едва не споткнувшись в сугроб, -- ты и баню не велишь мне в мыслях держать, подлый карахтер! Тебе и бани жалко! Фу, ты, Господи Боже, какие только, подумаешь, люди на свете есть! Не буду я больше говорить с тобой, горький ты человек, под осиной тебя родили и полынью тебя спеленали!
Авенирка закашлялся, отплевался и замолчал. Они снова двинулись молча среди крутящегося снега. Авенирка -- сконфуженный и пристыженный, Македон -- угрюмый и злобный.
II.
Вскоре они вышли на небольшую полянку. Маленькая лесная хатка глянула на них своим единственным оконцем, тусклым, как слепой глаз. На её низкой крыше крутились снежные вихри, то осыпаясь, как дождик, вниз, то поднимаясь спиралью вверх, как дым в безветренную погоду.
Путники повеселели; даже по угрюмому лицу Македона прошло что-то светлое и радостное.
-- Вот мы и дома, -- сказал он, -- печку бы поскорей истопить; иззяб я, Авенирка, как пес.
Авенирка хотел сказать товарищу в ответ что-нибудь очень грубое -- и не сумел. У него на душе опять стало светло и весело.