-- Завтра по деревням, -- сказал он, помолчав, -- Христа славить будут; пойдем, чуть свет, и по избам сбирать будем. В этот день много подают по деревням.
-- В этот день жалостливы, -- с сердитой усмешкой сказал Македон.
-- И если я, -- продолжал Авенирка, -- хоша единый пятачок насбираю, сейчас же на семишничек свечечку куплю, на семишник -- кремешек и на три копеечки -- табачку.
Кремешек у меня, -- добавил он, -- совсем обился, а без огня в светелке нашей прямо, надо сказать, пропадешь!
Авенирка чирикал, как воробей, и заглядывал на ходу в глаза Македону. Тот не отвечал.
Пригнувшись, они вошли в дверь хибарки. Хибарка была крошечная, сколоченная кое-как из плохих осиновых бревнушек. Она даже не была проконопачена, и её земляной пол слегка был усыпан снегом, который ветер приносил сквозь щели. Путники сложили на пол хворост. Они двигались в этой хатке, как мыши в норе. Ветер дул в щели, порошил снегом и завывал монотонно и жалобно. Отсюда можно было подумать, что лес одержал над ним полную победу и отбил ему все внутренности. Македон и Авенирка помахивали руками и притоптывали ногами, разминая окоченевшие члены.
В хате было холодно, хоть волков морозь. Очевидно, она предназначалась для осеннего жилья дровосеков и могла хоть сколько-нибудь защитить от дождя и осенней измороси, но путникам она казалась чуть не палатами.
Македон и Авенирка -- беглые. Они бежали из Сибири, куда были сосланы по приговору суда, и, бежав, блуждали все лето в двух уездах, около родных мест. Иногда они нанимались в поденщики на самые грязные работы, иногда побирались Христовым именем или кормились продажею лаптей, и всегда, не стесняясь, захватывали все, что плохо лежит. Хибарку эту они нашли случайно три дня назад, когда спасались от розысков из соседнего уезда. Наткнувшись на неё, они тотчас же поселились в ней, намереваясь прозимовать в ней всю зиму вплоть до красных дней, до зеленого шума, до тёплого солнца, до птичьих песен.
Бродяги размялись, оттерли руки, расшевелили ноги и стали набивать давно остывшую печку хворостом. Темные стены хибарки угрюмо глядели на их движения. На закоптелой притолоке белел выведенный мелом крест, а сбоку на стене мелом же нацарапанная надпись сообщала безграмотными каракульками:
Акулина Савишна Вечорышна давишна,