-- Господи, Госп... -- шепчет сотский.
-- Стоеросов! -- строго говорит бродяга. -- Зажги, идол, свечку, меня вошь заела!
Сотский зажигаете свечку. Когда бродяга скидает с себя грязную рубаху и начинаете шарит в ней пальцами, повернув к огню свою с выдавшимися позвонками спину, Стоеросову бросаются в глаза фиолетовые рубцы, исполосовавшие эту спину вдоль и поперек.
-- Где это тебя так? -- спрашивает он с ужасом.
Бродяга быстро надевает рубаку; когда он, застегиваете ворот, его руки дрожат. Он подходит к лавке, падает на нее ничком и, уткнув лицо в дырявую кацавейку, начинает плакать. Жиденькие, слабенькие и горькие рыдания вырываются из его горла. Его голова трясется, тыкая носом в кацавейку.
-- В Благовещенске... Этто... мне плетьми исполосовали... -- говорит он между всхлипываниями. -- И опять исполосуют... Тебя как зовут-то? -- добавляет он, плача и шмыгая носом.
-- Григорием, -- говорит сотский.
-- Боюсь я, Гришенька, плетей, -- шепчет бродяга слабеньким голосом. -- Ох, как боюсь!.. Так боюсь, што, кажись, сейчас бы рай свой загробный на твой ад променял, только бы плетей миновать!
Сотский со страхом глядит на его трясущуюся голову. Бродяга, наконец, встает с лавки и, шмыгая носом, надевает свою кацавейку. Его глаза красны. Он долго не может попасть в рукав.
-- Отпусти меня, Гришенька, -- шепчет он.