I
Дул упорный северо-восточный ветер. Между двумя избенками, стены которых были защищены от морозов старой коноплею, неистово и монотонно дудело. А порой озорковато взвизгивало над крышами, а то отрывисто и уныло голосило, точно кто-то вскрикивал там над лохматою соломенной кровлей, исходя от боли.
-- Ой! Ой! Ой! -- неслось короткими вскрикиваньями.
Семен Зайцев и Лотушка, оба с лыковыми котомками за плечами, понуро стояли, чуть-чуть сойдя с дороги, по которой они шли, переговариваясь с высоким мужиком с длинной бородою, росшей тремя отдельными клоками: один на подбородке, два на щеках. Мужик этот, словно бы о трех бородах, сердито кричал им, заглушая шум ветра, осиплым, простуженным голосом:
-- А если вы пильщики, к чему вы пилу продали? Как вы теперь кормиться будете? И какую я вам здесь найду работу? Где здесь, в кобыле, найдешь? А вам до дому идти еще далеко?
-- В том и дело, что далеко, -- протянул Лотушка.
Было печально его добродушное, безусое и круглое, как блин, лицо, под огромной бараньей шапкой.
-- Свыше двухсот верст нам до дому, а мы вот уж пятые сутки идем, -- проговорил и Семен Зайцев, напрягаясь, морща воспаленные, сухо блестевшие глаза.
На его голове была нахлобучена летняя легкая фуражка, и он болезненно ощущал острое прикосновение холодной струи ветра к самому мозгу. Морща свое благообразное лицо, он дергал себя тогда за русую бородку с сильной проседью и на минуту будто погружался в теплую, приветливую ванну. И тогда все вокруг него морщилось, кривилось, расторгалось, вдруг делаясь похожим на сказку, словно перерождаясь и принимая причудливые формы. Но через несколько мгновений он снова выныривал в стужу и ветер, вновь ощущая горькую действительность. И, перекашивая плечи, он жалобно тянул:
-- Ничего не поделаешь, миленький. Свыше двухсот верст идти еще нам...