Мерзлой черной улицей деревушки несло бурые, как ржавый чугун, клочья гороховой соломы, которые два мужика навивали на воз у гумен, и мелкую, снежную крупу, беспрерывно падавшую с неба и с визгом уносимую ветром. Трехбородый мужик, сердито изгибаясь над странниками, нудно и сипло кричал:
-- И эти тоже! Куды, в кобыле, солому в эдакий ветер навивают! Полвоза на ветер, в кобыле, выбросят!
-- А если им нечем скотину кормить? -- добродушно спросил Лотушка.
Высокий истошно завопил, совсем исходя от ненависти:
-- Охапками тогда надо перетаскать солому во двор! Охапками! Или и у тебя, в кобыле, разума на это нет? То-то вы и очутились пильщиками без пилы!
Также вдруг осердившись, Семен Зайцев крикнул ему в лицо:
-- Голод! Есть было нечего! Холодно! А ты или в лисьи меха сам-то зарылся?
Сразу ему стало душно и жарко, и точно затянуло чем всю окрестность. Затекало в виски у него, ущемило у сердца, и вдруг захотелось плакать долго и тяжко. Хотелось говорить, обливаясь слезами, что вот он работал не покладая рук до сорока пяти лет, и все-таки он не застраховал себя от возможности умереть с голода на мерзлой земле. Губы его дрогнули и издали жалобный, тоненький, какой-то размокший звук.
-- И голодно и холодно нам, -- с трудом заговорил он, громко хлюпая грудью и чувствуя всей головой лютую струю ветра, -- а ты на нас же со злом и руганью опрокинулся, как на разбойников каких, на нас, на труждающихся...
Его лицо совсем перекосилось, выдавливая слезы.