И вдруг точно бы обробел он. Беспокойно забегали его маленькие пронырливые глазки. Задергалась коротенькая бороденка. И с странным присвистом стали дышать его глубоко внутрь запавшие губы.
А Семену Зайцеву и Лотушке вдруг стало невыносимо более ждать. Пусть предначертанное совершится. Пусть совершится скорее. Движением глаз Семен Зайцев сказал Лотушке:
-- Пусть начинается, если таков наш жребий...
Лотушка шевельнулся, ближе придвигаясь, чтобы убедиться, спит ли тот глухонемой малец. Среди розовых отблесков костра он увидел деревянное, непробудно спокойное лицо глухонемого, и движением губ, безмолвно, он успокоил товарища. Все словно замерзло в нем самом, каменея в одном намерении.
Между тем старичок заволновался еще более, и, все так же мучительно выдыхая воздух, полный жутких подозрений, он стал медленно подниматься с земли. Но едва лишь он поднялся на ноги, Лотушка схватил его за шиворот правой рукою, а левой нажал на его ввалившийся рот. Весь остро пронизываемый жутью, как окунувшийся в смертельно холодную воду, Семен Зайцев ринулся вперед на помощь Лотушке мягким прыжком зверя, но в ту же минуту ноги старика беспомощно подогнулись, словно они были сделаны из кудели, и медленно стали скользить по земле вперед. А Лотушка, все так же придерживая его за шиворот, тихохонько сложил его на землю.
С трудом раздвигая губы, склабившиеся в растянутой гримасе, Лотушка глухо выговорил:
-- От страха умер он; от одного страха. Я и пальцем не повинен в этом. Вон чего вышло!
Однако они оба тотчас же сдернули с покойника его валенки. Ощущая тяжкие толчки крови у себя в гортани и постоянно оглядываясь на шалаш, где спал глухонемой, они развернули длиннейшие онучи старика, вытаскивая из них пачки двадцатипятирублевых бумажек. Вытаскивали и про себя считали:
-- Раз, два, три...
И бешеными ударами в такт их счета сотрясались их сердца. Потом, так же осторожно, они перепрятали пачки денег из онуч в свои лыковые котомки, разделив всю добычу поровну и оставив две кредитки в карманах, под рукою, чтобы разменять их на путевые издержки. И так же аккуратно обули вновь уже плохо сгибавшиеся коченевшие ноги распростертого на земле старика.