Достали самоваръ, сторожъ сбѣгалъ домой за углями. Новоселье вышло на славу. Марья Васильевна никогда не чувствовала себя такъ хорошо. Ее смущали только сѣрые глаза Поручева, черезъ-чуръ внимательно слѣдившіе за нею. Поручевъ тоже былъ веселъ и оживленъ.
-- Право, я очень доволенъ теперь, что не перешелъ этимъ лѣтомъ въ Хлыстовку, замѣтилъ онъ, принимая изъ рукъ Марьи Васильевны стаканъ.
-- Почему? спросила она.
-- Потому что вы пріѣхали, улыбнулся онъ.
Марья Васильевна вспыхнула и ничего не сказала.
II.
Часовъ въ 12, Марья Васильевна, пріодѣвшись, шла, весело разговаривая съ Поручевымъ, къ попу.
Все село состояло изъ одной улицы, тянувшейся версты на три въ длину вдоль рѣчки. Посерединѣ, улица расширялась въ площадь. На площади стояла желтая каменная церковь, оба училища, правленье, трактиръ и кабакъ. Поповъ домъ стоялъ тоже на углу площади и весело глядѣлъ на крытыя лохматой соломой избы своими большими окнами, съ бѣлыми рамами и мѣдными ярко вычищенными ручками. Изъ растворенныхъ оконъ на площадь неслись бойкіе звуки какого-то вальса. Входная дверь, выкрашенная подъ дубъ, была заперта, но справа висѣла новенькая ручка звонка и не было надобности стучаться. Дверь отперла молодая дѣвка въ яркомъ кумачномъ сарафанѣ.
-- Дома Василій Демьянычъ? спросилъ Поручевъ.
Дѣвка утвердительно кивнула головой и шмыгнула въ комнаты, закрывъ ротъ рукавомъ. Поручевъ и Марья Васильевна вошли вслѣдъ за нею въ большую и высокую комнату. Вальсъ оборвался, и отъ рояли, стоявшей у противоположной стѣны, поднялась навстрѣчу имъ черноволосая худенькая молодая женщина, похожая скорѣй на дѣвушку, въ русскомъ костюмѣ, съ бусами на тонкой худой шеѣ. Она раскраснѣлась и смущенно улыбалась. Вѣнскій стулъ, брошенный посерединѣ комнаты, и полукафтанье, быстро промелькнувшее въ дверяхъ въ сосѣднюю комнату, свидѣтельствовали о томъ, что гости застигнули хозяевъ врасплохъ.