Здоровье Александра Матвеевича стало ухудшаться с прошедшей весны 1870 года. Но все-таки он мог ходить, говорить, заниматься. С начала марта болезнь начала заметно усиливаться. 11 марта А. М. пожелал причаститься. Приступил он к Св. Тайнам с горячими слезами любви, умиления, благодарности к Богу, потрясшими весь его организм. По уходе священника он заметно ослабел, не мог говорить, но находился в очень светлом расположении духа.

После 16 марта болезнь шла заметно усиливаясь, но он говорил, что ему после причастия особенно легко. А. М. никогда не жаловался и на вопрос, как он себя чувствует, отвечал всегда: "хорошо" или "порядочно", -- потому и трудно проследить ход его болезни.

В последний месяц своей жизни он не мог ложиться в постель и потому дни и ночи проводил почти без сна. Иногда тяжело было смотреть на его измученное лицо; в продолжение ночи на вопрос мой: "Ты очень страдаешь?" -- он отвечал: "Что это за страдание! Разве так страдают? Просто догораю, как лампада; вот еще, быть может, немного, немного осталось елея..."

Вообще он не любил подобных вопросов: раз на Страстной, во время заутрени, я спросила его, как он себя чувствует, на это он с неудовольствием отвечал: "Что ты все о пустяках спрашиваешь? Ты бы лучше спросила, что вот, мол, ты умираешь, а довольно ли ты думаешь о Боге?.. Вот о чем бы должна спрашивать меня!" -- и тотчас прочитал с начала до конца: "Се жених грядет в полунощи..."1

Прислугу он ни за что не позволял будить и беспокоить по ночам. Мы с ним вдвоем просиживали до утра и много переговорили в эти бессонные ночи. Сидим, бывало, с ним рядом на диване, он держит меня за руку, порой прислонится к моему плечу и задремлет на минуту. В нашей комнате постоянно горела лампада перед образами. Иконы все больше его прежние, некоторые прекрасной живописи, как будто дышат... Сидим одни. Икона Смоленской Божией Матери, которою отец Александра Матвеевича благословил его, когда он ехал учиться. К этой иконе он имел особенную веру... Часто видал он, молясь перед Св. иконой, как у Царицы Небесной иногда градом лились слезы из глаз, а иногда личико покрывалось румянцем и Она ему улыбалась. Вот, бывало, и скажет, обратив взоры на образа: "Как у нас хорошо! Я люблю и всегда любил видеть теплящуюся перед образами лампаду. Как прекрасны Св. иконы! И все-то, все-то они у меня чудотворные!"

Вспоминали мы с ним всю нашу прошедшую жизнь, и он говорил, что она была непрерывное чудо; в продолжение восьми лет мы не знали, чем мы жили совершенно безбедно, прилично, имели всегда приличную квартиру, достаточно прислуги, выписывали книги, журнал, газеты... Правда, были два семейства преданных ему друзей, уделявших ему постоянно от своих доходов, но этого было недостаточно для того, чтобы просуществовать, а не только жить, как мы жили. Мы затруднялись, да и теперь я затрудняюсь отвечать на вопрос, чем мы жили. И потому мы редко с кем об этом говорили, не более как с одним или двумя человеками из самых близких. Раз, я помню, одному родственнику, хорошему и еще молодому человеку, находящемуся в очень тяжелых нравственных затруднениях, А. М. советовал возложить все свои надежды на одного Спасителя и от Него одного ожидать избавления. Тот отвечал, что чудес не бывает. А. М., чтобы убедить его, рассказал ему про совершающееся с нами чудо, но услыхал такой ответ, иронически произнесенный: "Не манной же с небес вы живете!" После этого он остерегался говорить об этом с кем бы то ни было.

Вот мы и вспоминали с ним об этом, и воспоминания эти приводили его в восторг. Я, с своей стороны, припоминала, что Господь так нас берег, что никогда не ставил ни в нравственную, ни в материальную зависимость от людей.

Я не знала никого, кто бы сохранил такую независимость духа, как он; в этом отношении он держал себя перед всеми, как истинный аристократ.

Александр Матвеевич, улыбаясь, слушал меня и говорил: "За все это надо благодарить Создателя нашего, чудесно хранившего меня на всех путях моей жизни; а если бы не Господь был с нами, -- говорил он, выражаясь словами псалма, -- то живых поглотили бы нас человеки"2. Я выражала ему горячее желание не переживать его; он отвечал: "Мне и самому не хочется оставлять тебя, такая ты неопытная -- такой ребенок, а люди так злы к нам!" И вот однажды, уже на Святой неделе, я стала просить его, чтобы он, если отойдет в другую жизнь, попросил бы там Создателя, чтобы и меня скорее взять из этой жизни. А. М. спросил меня: "Точно ли ты этого желаешь, подумай хорошенько; ты много со мной страдала, не хочется ли тебе и пожить? " После того как я горячо повторила свое желание, он сказал два раза с особенно торжественным выражением в голосе: "Если буду иметь дерзновение к Богу, то буду просить Его об этом!"

За две недели до кончины у А. М. стали пухнуть ноги; это его беспокоило и удивляло: его покойная мать скончалась от водяной болезни. Вот он смотрит раз на ноги и говорит: "Маменька, маменька, скажешь ли ты мне, что это со мной?" Я спросила его: "Видел ли ты когда маменьку во сне?" -- "Нет, -- говорит мне, -- во сне не видел, а наяву раза три видел". Припоминал он часто отца своего, про которого знавшие его говорили, что это благословенный был человек; припоминал по случаю письма своего племянника, полученные на Святой неделе, свое детство. Рассказывал, с каким чувством его отец пел какие-то священные стихи: "Не тщетно Мариины слезы проливаются..." -- и сам плакал при этих воспоминаниях.