На Страстной неделе он видел во сне, что он горюет очень о том, что умирает, не успев сделать необходимые дополнения к Книге Ездры3, а я подхожу к нему, держа у сердца какую-то книжку, и говорю: "Вот она -- эта книжка". Проснувшись, он рассказал мне свой сон, говоря, что если ему действительно на несколько времени полегчает, то он займется необходимыми дополнениями к Книге Ездры. Еще на Страстной неделе он говорил мне: "Что это мне слышится все как будто поют: "Суди мя по суду любящих имя Твое"?" Я думала, эти слова из псалмов, после говорила об этом со священником, но он отвечал, что это не прямо из псалма, а есть похожее в псалме4.
Он любил очень порядок в комнатах, чистоту и требовал, чтобы перед праздником все мыли, убирались; сам учил, что нужно делать. Надо сказать, что многие даже из друзей его считают его непрактичным; он сам отчасти считал себя таким, но ближе его знавшие в частной жизни не согласны с этим. У нас был при нем порядок, и все благодаря ему. Также многие из прибегавших к нему за советом во всех случаях жизни теперь свидетельствуют, что никто лучше его не мог дать даже практического совета.
В Великий четверг А. М. уговорил меня идти к вечерне, я пошла в церковь, оставив его с молитвенно устремленными взорами на образа; возвратясь, я нашла его изменившимся: голос у него упал и сам он ослабел. Вечером в этот день мы с ним начали читать Евангелие, и до первого дня Пасхи я ему прочитала трех первых Евангелистов. Во время дремоты он не велел читать, говоря, что Евангелие нельзя употреблять как усыпительный порошок.
В Пасху перед заутреней он вышел в залу; тут мы сидели с ним при свете лампад и вели особенно задушевные речи. Мне показалось, что он рад жизни и не желал бы умереть. Я встала и, подошедши к нему, сказала: "Александр Матвеевич, я верю, что если мы с тобой попросим оба Господа о даровании тебе жизни, то Он нас услышит и ты будешь жить. Давай встанем и помолимся". Когда я это сказала, он на меня особенно зорко и даже строго поглядел и сказал: "Полно тебе быть эгоисткой и искать того, что тебе лучше, а не мне". Только он выговорил очень хорошо, а я передаю смысл его слов, в точности передать самих слов не могу. Вообще трудно передавать его слова -- он иногда скажет немного, но так хорошо и с такой силой, что этого никак не передашь.
Еще я забыла сказать: на Страстной неделе он, увидев раз, что я стою перед иконами и плачу, говорит мне тогда с силой: "Не держи меня, я ведь давно знаю, что ты меня держишь здесь, на земле, своими слезами и молитвами; но прошу тебя, не держи меня".
Когда послышался звон к заутрене, мы с ним похристосовались и просидели, разговаривая, до ранней обедни, потом перешли в другую комнату. Тут меня начал сон склонять, и он уговорил меня прилечь, а сам стал читать вслух Евангелие от Иоанна Богослова: "В начале бе Слово". Я в это время стала засыпать, но беспокойство о нем не давало мне спать долго, и, просыпаясь, я все слышу, что он читает еще первую главу -- читает очень редко; тут только я поняла, до какой степени он слаб, и, испугавшись, спросила его, почему он так редко читает. Он отвечал мне: "Потому, что я думаю над этим".
После обедни пришли священники. А. М. уже не мог к ним выйти, и, когда они пропели, я просила священника войти с крестом в его комнату, чтобы дать ему приложиться. Когда мы вошли к нему, то я увидела, что у него все лицо залито слезами. По уходе священника он сказал: "Что это как они умилительно пропели", а пели простые дьячки очень обыкновенно.
В продолжение дня он вспоминал о нашей дочке, умершей третьего года в самый день Пасхи. Благодарил Бога, что Он взял ее, говоря, что иначе он не мог бы умереть спокойно. На другой день он согласился, по настоянию моих родных, принять доктора; но после сожалел, говоря, что из этого ничего не выйдет, только мир наш нарушен. "А какие дни-то райские мы с тобой проводили, Анна!" -- говорил он. Впрочем, он смутился ненадолго, и дни наши продолжали идти своим прежним чередом.
Однажды, помню, на Святой неделе сидим с ним в зале; вечер такой прекрасный; самый великолепный закат солнца; и наши хорошенькие комнаты (он очень любил нашу квартиру) все освещены солнечными лучами. Я прочитала вслух: "Свете тихий, Святыя Славы"5, зная, что он любит эту церковную песнь, и он пришел в восторженно-умилительное состояние духа.
А то был еще вот какой случай. Лежит он на постели, и я слышу от него как будто обращенное ко мне "спасибо", но каким-то внутренним голосом, так что губы его совсем не шевелятся и уста не открываются. Я испугалась, подумала, не перед смертью ли он благодарит меня за то, что я его так любила; но потом постаралась себя уверить, что это была иллюзия, хотя я очень явственно слышала. Но дня через два слышу, что он уж действительно говорит то же самое "спасибо". Я переспросила: "Что ты говоришь?" -- "Говорю спасибо". -- "Что же это значит?" -- спросила я; он ничего мне не ответил.