После посещения доктора чтение наше пошло медленно, потому что доктор запретил читать более пяти минут.
Вот еще что мне хочется рассказать. В первую половину поста он пожелал перечитать оба тома "Мертвых душ" Гоголя. Я ему читала, и чтение это успокоительно действовало на него; некоторые главы он и сам читал и все говорил про Гоголя: "Это священник!"
Газеты мы с ним читали постоянно, до тех пор пока начались все ужасы междуусобной войны во Франции6; тогда он сказал мне: "Не читай мне, я теперь не могу этого читать". Но раз на Святой неделе, когда мы при нем говорили с доктором о том, что делается в Европе, он опять заволновался, сказав, что терпеть не может Гамбетты. Когда мы в разговоре упомянули Гарибальди, он сказал: "Это честный человек! А как его эта чушка Франция хорошо отблагодарила!" -- сказал он, вспоминая, что в Национальном собрании кричали: "Не надо Гарибальди"; и опять рассердился при этом воспоминании. Больше не говорил уж ни о чем подобном.
Читала я ему попеременно Евангелие и Псалтырь, накануне дня кончины я ему стала читать Евангелие; следовала беседа Спасителя с Никодимом; когда я прочитала всю главу, он пожелал, чтобы я повторила беседу с Никодимом7, и, выслушав ее, начал мне разъяснять и развивать свои мысли по поводу ее. Потом попросил меня написать письмо к Вам8, Михайло Петрович, где, помните, он просил меня передать Вам, что ему еще нужно сделать некоторые примечания к толкованию Апокалипсиса. И что он выжидает светлой минуты, чтобы заняться этим. Только что я письмо отправила, он говорит мне: "Нет, нет, Анна, я чувствую, что сам не успею этого сделать; дай сюда рукопись, я тебе скажу, какие примечания надо сделать, а ты передашь Михаилу Петровичу". Я стала просить его успокоиться и оставить до другого времени, потому что ему трудно говорить. "Нет, нет, не раздражай меня, это вреднее", -- говорил он. Я подала рукопись, и он стал ее перелистывать. Я продолжала его уговаривать, и он сказал: "Ну да, пожалуй, погодим немножко: надо-таки, надо будет заняться этим вскоре".
Я забыла сказать: еще за два дня до кончины он раз говорит: "Боже! Что это за радость, что за неизъяснимая радость на душе!" Я его не спросила (в то время доктор запретил ему говорить), тем и кончилось.
Со второго дня Св. недели он стал ложиться в постель и мог засыпать. Но в ночь на четверг он опять не спал всю ночь и говорил: "Что это за странное состояние: слабость необыкновенная, а голова -- удивительно как работает; мысли, воспоминания толпятся в голове, и вся прожитая жизнь -- как на ладони".
Утром он немного заснул, и ему приснилось, что мы с ним оставляем комнату, в которой долго с ним жили, и оба озабочены тем, чтобы оставить все в порядке и чтобы комната была хорошо истоплена. Удостоверившись, что все в порядке, он стал выходить первый, и к нему бросился какой-то человек, удерживая его; но он сказал ему: "Шутишь -- не удержишь". И действительно, при кончине доктор делал ему компрессы на голову, давал пить воды, вина, думая, что он находится в сонном состоянии, и стараясь привести его в чувство.
В последнюю ночь на пятницу он не переставал в продолжение всей ночи заботиться обо мне; как будто больна я, а не он. Заставлял меня одеться теплее и вскакивал, чтобы посмотреть, тепло ли я одета. В половине ночи он мне сказал: "Анна! Как мне тяжело! Что-то гнетет меня и нравственно, и физически". Я дала ему успокоительных капель, и он заснул.
Утром проснулся очень свежий, взгляд и речь такие, как были до болезни; только когда я подошла к нему поздороваться, он сказал мне "Христос Воскресе" вместо "здравствуй", прежде он этого никогда не говорил. Выпил три чашки чаю, немного поговорил со мной и попросил прочитать псалом, сказав несколько шутливо или весело: "Стишок-то мой, стишок-то мой прочитай мне", -- и я прочитала ему стих из псалма, который он в последние дни просил читать меня, два раза в день: "Ежели я пойду в тесноте, Ты оживишь меня; противу свирепости врагов моих прострешь руку Твою, и защитит меня десница Твоя"9. Выслушав, он сказал: "Да, да, противу свирепости врагов моих!" -- и лег уснуть.
Во время минутного пробуждения я стала замечать, что с ним происходит что-то особенное; стала делать ему вопросы, чтобы услыхать его голос, и он все мне отвечал с необыкновенно приятной улыбкой: "Ничего, матушка", -- или: "Сейчас, матушка"; как будто я его куда торопила, и он говорит мне: "Сейчас, сейчас, матушка". Я было приподняла его, но он опять так весь и опустился на подушки, сказав с той же приятной улыбкой: "Ну вот как хорошо. Благодарю". Как будто ему уж очень ловко и хорошо.