Потом приехал доктор; сказал, что он находится в сонном состоянии, и старался привести его в чувство. А. М. все держал мою руку и пожимал ее, пристально глядя на меня. Я старалась не плакать, помня его просьбу: "не смущать ему тех торжественных минут". Все несколько минут до кончины заметно стал чувствовать страдание и несколько раз проговорил: "Боже мой, Боже мой!" Я бросилась к образу Смоленской Божией Матери, прося Царицу Небесную поскорей прекратить страдания, и как только я поставила образ ему в изголовье, он перестал страдать.

Еще зимой говорил он мне: "Когда я умру, пожалуйста, не предавайся очень скорби обо мне, а лучше подойди ко мне и, поцеловав, скажи: "Христос Воскресе! Отдохни, мол, голубчик; уж ты устал"". А то говорил раз, тоже убеждая не предаваться скорби: "Помни, как я светло смотрел всегда на умерших; я всегда подходил к ним, говоря внутренне: "Христос воскресе"". Не знаю, кто писал его некролог в "М<осковских> в<едомостях>": в нем неверно то, что он больше любил посещать кладбища, чем бывать с живыми людьми10. Он слишком сам был живой человек и слишком любил людей, чтобы так относиться к ним. Но правда то, что, когда он посещал кладбища, ему делалось особенно легко на душе; это он сам говорил мне; особенно после тяжелых дум о том, что живые не хотят или не могут его понять; если ему случалось посещать кладбище, он с отрадой думал о том, что "все-то им теперь понятно, все-то известно".

Удивительные его были отношения к людям. Живя с ним, я постоянно жила в какой-то атмосфере добра, справедливости и чистоты душевной; и люди, которым эта атмосфера непривычна, иногда сразу становились к нему во враждебные отношения; конечно, так случалось более с грубыми и неразвитыми людьми. Со стороны людей образованных враждебность не выступала так рельефно, но зато с первого же раза начинали звучать такие звуки, которые должны были разрешиться очень нестройным аккордом. Он обладал удивительной способностью вызывать наружу то, что таится в душе человека, добрые то или худые расположения.

Я бы желала это выразить яснее. Если с А. М. приходили в соприкосновение люди религиозно-формалистического направления, или иудейского, как называл А. М. подобное направление, то в них с особенною силой выступало то, что есть нечеловеколюбивого и даже материально-грубого в этом направлении п. И если то были люди крайнего современного направления, то так же ярко выступали следующие черты -- жестокость, эгоизм, тупость понимания, легкомыслие, гордость, иногда при совершенном нравственном ничтожестве, и в конце концов равнодушное отношение к истине12. И все это выступало в истинно зверовидных чертах. Случалось, что люди этих различных направлений подавали друг другу руки для того, чтобы дружно напасть на него. И, смотря на их жидовевшие лица (выражение А. М.), невольно думалось: "Теперь ваше время и власть тьмы"13.

А сколько рабского и малодушного проявлялось в людях, даже сочувствующих ему. Одни, т. е. духовные, боялись повредить своей карьере, выражая свое сочувствие к нему; другие боялись выказывать открыто свое сочувствие к нему, потому что он непопулярен. Многие приходили к нему ночью, как Никодим к Спасителю; иные, подобно Петру, при случае говорили: "Не знаю сего человека"14. А он, благодаря необыкновенной чуткости души своей, все это знал и от всего этого страдал. Иногда чуткость его доходила до какого-то ясновидения; достаточно было одного намека, одного мимолетного движения в лице, чтобы он читал, как по открытой книге. Раз он увиделся с одним человеком, который выражал ему всегда свою любовь и уважение, хотя и ночью, по-Никодимову. При свиданиях с этим человеком ему случалось сидеть с ним рука в руку и таким образом вести задушевный разговор. И вот он раз приходит к этому человеку и замечает, что тому как-то не по себе, что у него есть что-то особенное на душе, и что-то такое, от чего у него холодный пот выступает на лице и на руках. А. М., прощаясь, сказал ему: "Или Вы нездоровы, или у Вас что-то есть на душе". И что же? Вскоре я узнала, что этот человек отрекся от него, сказав при случае: "Не знаю его"15.

В нем постоянно горел священный огонь любви к истине, у которого люди или согревались, или смертельно обжигались. Редким из людей, приходящим с ним в соприкосновение, проходило безнаказанно их враждебное или равнодушное отношение к истине. Рано или поздно расплачивались они или глубоким нравственным, или только внешним падением под ударами судьбы. Иные, до встречи с ним самоуверенные, потом так низко падали, что на лицах их оставался какой-то роковой отпечаток нравственного падения. Один человек, имевший случай наблюдать это и поражавшийся этим, сказал ему однажды: "Вы роковой человек!" Зато над судьбой тех, которые оставались ему верными и неизменными, заметно особенное благословение Божие.

А. М. ужасно как страдал оттого, что люди удалились от правды и в деле мысли, и в жизни. Всякую несправедливость или обиду, оказанную другим, он принимал к сердцу так горячо, как бы эта обида нанесена ему самому, и в таких случаях высказывал свое негодование прямо в лицо тем, кого считал виноватыми. Мира, основанного не на истине, он не любил и иногда прерывал открытые отношения с людьми, поступившими против истины; но в сердце своем (в этом он уверял меня и прежде, и незадолго до кончины) он крепко стоял перед Господом за этих людей, прося Его не вменить им грех их.

Редко приходилось ему встречаться с истинным величием души, истинною доблестью, с непоколебимою любовью к истине. Но идеал этот постоянно жил в его душе; он искал его вокруг и, не находя, ужасно страдал, говоря: "Я физически задыхаюсь оттого, что мне нравственно дышать нечем". Более всего заставляло его страдать измельчание человека, его равнодушное отношение к истине, то, что он ни тепл, ни холоден; и, говоря об этом, он выражался иногда словами из Апокалипсиса: "О если бы ты был холоден!"16 А. М. находил и опытами узнавал, что оскудело добро в человеке, и говорил, что время, переживаемое нами, есть самое ужасное время семи язв и страшного землетрясения, по Апокалипсису17, он говорил это еще семь лет назад; а по Книге Ездры то время, про которое сказано: "Умрет сын мой Иисус и с ним все имеющее дыхание"18. Но ничто не могло его так утешить, ободрить, как проявление добра в людях. Он плакал от радости, если слышал про чей-нибудь честный поступок, если замечал в ком искру добра. Проезжаешь, бывало, с ним какой-нибудь деревней, и мелькнет личико дитяти с выражением невинности и доброты или встретившаяся крестьянка поклонится с радушной простотой, и он растрогается до глубины души и пошлет вслед тысячу благословений и благожеланий. Потому я всегда, бывало, когда услышу о ком-нибудь что-либо доброе, спешила передать ему, чтобы развеселить его.

Были с ним еще такие случаи: иногда слышались ему голоса, предостерегающие его от некоторых людей или предприятий. Раза два случилось, что он не послушался предострегающего его голоса, и ему пришлось горько в том раскаяться. Иногда эти голоса раздавались от самих образов, перед которыми он стоял на молитве. И это не то чтобы в последнее время, а давно так было с ним.

-----