Архиепископ ЛЕОНИД (КРАСНОПЕВКОВ)
1849 г. 19 февр. Суббота, первая неделя поста. Замечателен рассказ, слышанный о. Феодором от о. наместника и сейчас мне переданный.
Отец Антоний рассказывает, что, когда постригся он в монахи, было у него пламенное желание того жития, образец которого встречал он в книгах отеческих, им прочитанных: ему хотелось, по примеру древних, начать с того, чтобы волю свою бросить в горн послушания, совершенно отречься от себя и предать волю свою в волю избранного старца. С этою мыслию пошел он к о. Серафиму (это было в Сарове)1. Выслушав его, о. Серафим взял его руку и вложил в руку старца, который случился в его келий. Я так и обмер, говорит о. наместник, потому что, как нарочно, судьба свела его в келий о. Серафима в такую важную минуту с человеком, которого слабости были ему известны и которого особенно не хотелось бы ему иметь своим наставником, что будет делом неизбежным, если так решил о. Серафим, ибо о. Антоний решился во всем повиноваться его воле. Если б знал о. Серафим -- был помысл Антония, -- что этот, впрочем, добрый старец так часто приглашает меня к себе, чтобы только полакомиться со мною, между тем как я, оставив в мире и то, что было гораздо поважнее, так мало имел расположения ввязываться в эти пустяки; или если б о. Серафим заметил теперь, как ему хочется быть моим старцем, как одобряет он движение о. Серафима -- соединить меня с ним, конечно, узами послушания. Все эти мысли толпились в голове о. Антония, возмутили его, но скоро дело выяснилось. Отец Серафим сказал старцу: "Возьми ты этого молодого брата, введи его в церковь, поставь перед местным образом Спасителя, вели сделать три земных поклона и скажи: вот тебе наставник и покровитель -- все, что Он скажет тебе, делай и спасешься. Так и к местному образу Божией Матери и скажи: вот тебе наставница и покровительница: иных тебе не нужно". После этого распоряжения он сделал о. Антонию как бы пояснение следующего содержания: "Ты хорошую взял мысль -- всецело подчинить свою волю воле другого, но посмотри, чего ты хочешь: хочешь ты, чтобы тебя, как свечу, поставили в светлый крепкий фонарь, где ты безопасен от ветра, и несли бы тебя бережно; или хочешь ты, чтобы через реку перевез тебя надежный челн. Прекрасное желание; но где мне взять такой фонарь для тебя, где найти челн?.. Сам умей укрываться от ветра, чтоб не потух пламень; сам борись с волнами, чтобы перебраться за реку". И указал только, кого можно выбрать в советники. -- Да, думаю после этого я, это несколько ободряет монаха, в моем положении находящегося: значит, один нам учитель -- Христос. Но необходимо иметь норму монашества для келейной и общественной жизни, которая да будет не делом моего своеволия и неопытности, а плодом векового опыта святых, и надобно мне знать, что должен я занять из этой сокровищницы примеров и как применить к своему положению: вот в чем задача, вот где нужен советник. Мне надобно, чтоб авторизовано было мое келейное правило, чтоб одобрено было мое поведение с людьми. Без этого правило исполняется вяло, а в обращении с людьми постоянно запутываешься в сети, иногда надолго и с опасностию, иногда легко освобождаешься, но с таким небрежением, что завтра опять и опять попадаешься. То не со всех сторон обсудишь вопрос, то не вполне примешь свое решение: в области духа все так тонко, часто и многое так неуловимо для чувственного человека (с. 3-5).
<1852 года, апрел ь > В прошлое воскресенье служил с Владыкою. После ректора и инспектора Академии2 дошла очередь и до меня. Это торжество для меня. Молебен перед обеднею пр. Сергию. Жар был страшный: посреди церкви пока стояли, были как бы в воде. Владыка молился о дожде со слезами, и новый опыт показал, что никогда не молится он напрасно. <...>. С нами служил о. Феодор именинник3. Его на днях побранил Владыка, поэтому я и ожидал, что о. ректор, добрейший, выхлопочет ему это отличие, для бакалавров весьма редкое. Через о. ректора представил он Владыке свое толкование на Откровение Иоанна. Владыка бранил его за гордость, внушившую ему взяться за такой предмет, которого и отцы едва касались; сказал, что, впрочем, лучше на это употреблять время, нежели заниматься пустяками (намекая на труд о. Феодора: разбор Гоголя), и дозволил напечатать о подлинности Апокалипсиса в журнале. Впрочем, и после службы о. Феодор был потерян. Его не скоро развеселишь, а опечалить можно в одну минуту (с. 48-49).
12 <февраля? 4 1861>. Владыка с вечера служил молебен с акафистом, а сегодня литургию в Чудове6. Человек семь духовных приглашены были к столу. "Праздник епархиальный: надобно бы пригласить большее число; но я не могу рассчитывать вперед на свое здоровье, а меньшему, в случае, легче отказать"
После обеда: "Домашняя беседа" опять, и жестоко, нападает на архимандрита Феодора. Слов его почти не приводит, но если он сказал, что если бы не читал он Шеллинга, Фихте и Гегеля, то и не знал бы, что страдания Христовы доставили для мыслящего человека, то и немудрено, что на него нападают6. А такую глупость сказать он в состоянии. Он доказывал же, что ничего не нужно для обращений раскольников, кроме любви7; он толковал же Апокалипсис. Перешли к толкованиям Апокалипсиса. "Апокалипсис толковал Андрей Критский8, потом Ньютон9 -- это краткие, нравственного содержания заметки, и толкования тут нет нисколько; г-жа Гион -- это опять не толкование, а отражение апокалипсических сказаний в ее душе, и исторические события превращены в иносказания. Апокалипсис толковать нельзя, пока не исполнились его пророчества. Те черты, которые относятся ко времени, теперь уже прошедшему, могут быть до некоторой степени изъяснены: например, белый конь -- победа христианства над язычеством, рыжий -- мученичество, бледный указывает на голод, который во II и III веке неоднократно ужасно свирепствовал10, может быть, и дым из кладезя11 изображает гордость римского первосвященника; но и это все объясняется лишь отчасти; по сложности самих событий многое тогда только озарится настоящим светом, когда придет конец. Придет антихрист, и будут ясны подробные события, на него указующие. Например: Пасха прообразовала искупление, это разумели ветхозаветные пророки и, может быть, многие праведные, но что значило повеление: кость не сокрушится от него, кости агнца, которые потом, когда агнец съеден, будут сожжены12, -- этого никто и за два дня до события объяснить не мог. А когда одному распятому и другому перебили голени, а Иисусу Христу не перебили, тогда ясна стала и эта черта прообраза, по которой Он не участвовал в этого рода страдании с распятыми с Ним. Так и в других случаях. Архимандрит Феодор Россию разумеет под образом жены, бежавшей в пустыню, и много на этом построяет, и говорит, что я ему подал мысль13; действительно, в одной проповеди я, не толкуя Апокалипсиса, делаю применение двух крил к русскому войску...14; но и когда я показал ему неосновательность его начал, он продолжал настаивать на своем".
О раскольниках: "На них надобно действовать разнообразно, а одной любви не поймут они: нужны и пример, и убеждение, и сила духа. Они люди жесткие, самый вид большею частию свирепый, дикий; их учение основано на начале отчуждения, нетерпимости, ненависти; они таковы даже между собою, их связуют корысть и общность интересов. В Богородском уезде есть примеры, что они неприятных им людей били и отдавали их в солдаты. Появились -- это уже давно -- жидовствувющие1б; возникали жалобы, что их не отдают в рекруты, когда за ними очередь, а вместо них отдают православных; едва успел я поправить это дело, указав на него князю Д. В. Голицыну. Православные же никогда того не сделают с раскольниками: я, по крайней мере, не слыхал" (с. 288-290).
Борьба Аскоченского с архимандритом Феодором и оправдывающим о. Феодора "Православным обозрением"16 отозвалась на Владыке. Толстой написал ему о журнале письмо как бы в предостережение17; Владыка хочет здешнему отделению цензуры указать на допущенные ошибки и копию с предложения послать Толстому. Владыка говорит: может выйти то, что Толстой предложит Синоду обратить внимание на журнал, его подвергнут лаврской цензуре и задавят. Что решит Синод -- никак нельзя сказать. При Протасове боялись, что Синодальные типографии подорвут издания Житий святых частными лицами; Никанор еще был архиепископом. Чтобы угодить Протасову, он сделал предложение. Синод принял, и московской цензуре сделано предписание не одобрять "Жизнь св. Николая", потому что там сказано: дано золота три свертка, в Четьи-Минеи -- три мешца18. И две-три подобные приисканы причины (с. 291).
< Ф евраля, 26-го дня> Владыка писал в защиту Сергиевского и, косвенно, о. Феодора две записки. В первой он находит не ереси, а бестолковость в суждениях о. Феодора 19, и защищает, где можно, Сергиевского и, особенно, московскую цензуру и журнал академический20; во второй -- защищает Сергиевского от нападений Аскоченского и сам жестоко и метко нападает на цензуру петербургскую21 (с. 293).