Обосновывая такой образ воззрений, как автор не заметил его неполноты? На странице 274 он говорит: благодатному прямо противоположна только наша греховность -- прирожденная и произвольная. Но творяй грех, -- скажем мы, с своей стороны, с Апостолом, -- от диавола есть: яко исперва диавол согрешает (1 Иоан. 3. 8). Спрашивается: что же по этому воззрению остается на долю человека? Чем свидетельствуется его самостоятельность в деле оправдания и спасения? На эти и подобные вопросы автор не обратил внимания. Как видно, он увлечен только созерцательною стороною тайны искупления и потому он вовсе не объясняет того, кем и каким образом дары этой тайны прививаются к нашей природе; он не сказал, что человек и человечество, в союзе со Христом Богом, при руководстве Церкви как подательницы таинственных благ искупления, идут к цели своего назначения, применительно к обстоятельствам их истории раскрывают то, к чему способны богодарованные им силы ума, воли и чувства. Он не сказал, что Иисус Христос как Агнец Божий, искупив нас, грешных и отпадших от союза с Богом, открыл тем для людей новый вид бытия в лоне Своей Церкви, которая потому и называется царством Христа, -- в которой видимо изображается союз всего человечества со Христом, в которой естественное и гражданское озаряется и освящается благодатным и духовным, а благодатное и духовное проникает и совершенствует естественное и гражданское. Значит, для нас -- живущих и ищущих совершенствования путем жизни -- непосредственный смысл дела скрывается в Церкви; не в том только, что Христос искупил нас и как Агнец Божий действует в мире и человечестве, а и в том, что мы сами, влиянием на нас Церкви, хождением самою жизнию по ее духу и уставам, воцерковляем в себе дух Христов -- дух неуклонного служения истине и добру. Между тем, наш автор здесь, видимо, придерживается какого-то идеализма веры; тайно, но сильно будто бы ратует против какого-то подразумеваемого материализма. Эта преднамеренность заметно высказывается в том простодушии и наивности, с которыми он во всем, начиная от изделий мечтательного романа и кончая хлопотливыми заботами о житейских потребностях, думает видеть инстинктивное или сознательное служение Христовой истине и благодати. Такая шаткость взгляда, естественно, должна была последовать, коль скоро автор все внимание своей мысли сосредоточил преимущественно на том, чтобы раскрыть принесение Господом Самого Себя в жертву за мир, за всякий произвол человеческий ради всяких случайностей, до падения даже волос с нашей головы (с. 90). Не говорим, чтобы это было совсем несправедливо, но этим увлечением думаем несколько объяснить для себя оригинальность некоторых понятий автора (с. 96-97), показывающих его своеобразный взгляд на дело веры; думаем объяснить самое его молчание о Церкви, в которой, по его же мысли, православные нарекаются действительными детьми Самого Отца Небесного, по сообщению с Сыном Его чрез крещение и другие Святые ее таинства (с. 325). Этим молчанием как бы покровительствуется та мысль, что обществу других, связанных с нами узами единой веры и упования, нет дела до нас: так как судьба каждого из нас непосредственно во Христе, в любвеобильном и всепрощающем духе Его снисхождения и самопожертвования, так как непосредственно от него каждый человек получает возглавление своего ума, воли и сердца и в Нем единственно находит исправление для своих греховных ран и немощей. Такому представлению дела трудно придать характер православной истины.
Пожалуй, автор может сказать, что все то, чего мы не находим в его сборнике ясно и прямо, само собою подразумевается. В предупреждение этого заметим: не входя в скрытые побуждения намерений автора касательно настоящего предмета, не допускаем того, чтобы истину можно было раскрывать одними подразумениями. Предмет, о котором автор молчит, должен быть раскрыт и выяснен столько же, как и учение об Агнце Божием Христе, закланном от сложения мира; одно без другого неполно, недостаточно, пожалуй -- не действенно, как мысль без слова, дух без его непосредственного обнаружения, особенно когда идет речь о проведении Христовой истины и благодати в круг современных потребностей мысли и жизни. В этом случае не раскрыть обстоятельно учения о Церкви как усвоительнице нам даров искупления, при руководстве которой мы совершенствуемся в духе нашего благодатного звания, -- значит не высказать должным образом предмета, остановиться на полпути к цели, если еще не отойти от нее в сторону. Поэтому сборник статей о современных духовных потребностях мысли и жизни, особенно русской, -- называем недостаточным в этом роде сочинением. Недостаточность его, по взгляду духовного критика, состоит именно в том, что автор смотрит на дело с какой-то идеально-отвлеченной точки зрения, так что во многом думает находить особенный, подразумеваемый смысл. Служа делу истины и веры, он как будто вредит им тем, что в своем религиозном экстазе готов оправдывать и извинять многое бесконечным самопожертвованием и человеколюбием Агнца, заклавшегося за нас (с. 187-188), ослабляет тяготу греха и порока собственно для людей (с. 150-156). Такой образ воззрений едва ли можно назвать истиною Церкви Православной, а не отсветом чего-либо другого, где "человек, верующий во Христа Спасителя, всего меньше нуждается в руководстве закона и делах как сын благодати и любви Отчей". Одним словом, в "Сборнике статей о современных духовных потребностях" гораздо более покровительства идеализму, таинственности, отвлеченности, чем открытого, ясного и наглядного "светения делу Христовой истины". А между тем ведь последнее поставлено, кажется, задачею статей сборника?!
Впрочем, было бы немалою несправедливостию окончить сказанным нашу речь, не промолвив ни слова о несомненных достоинствах сборника статей А. Бухарева. Прежде всего в нем достойна похвалы общая мысль -- служить раскрытию Христовой истины применительно к вопросам жизни; достоин одобрения тот дух миролюбия и правдолюбия, с которым автор старается относиться к мнениям других людей, то стремление узнать и выразуметь истину не в частных перемежающихся фактах, но в общем, более историческом ходе жизни, та искренность и подчас теплота чувства, с которыми автор высказывает свои убеждения и мысли. Нельзя отвергать и того, что в сочинениях А. Бухарева много новых и дельных мыслей, к сожалению, запечатленных преимущественно характером его личного понимания; отзываться о них грубо мы никогда не решимся. Мы не скрываем недостатков автора, жалеем о его промахах, но никогда не бросим в него камня. При настоящем бесплодии духовной нашей литературы, при всеобщем почти равнодушии к возвышенным вопросам науки почтенна должна быть всякая благородная личность, не щадящая времени и трудов, а часто и самой себя для разъяснения важнейших предметов христианской мысли и жизни, для возбуждения общества от того умственного усыпления, в котором оно коснеет, беспечное и самодовольное. Мы желали бы только, чтобы автор сам строже и внимательнее, с должным смирением, вновь пересмотрел свои умоначертания при свете Православной Церкви, чтобы он из области идеальных представлений спустился в сферу действительной жизни и обличил ее пред судом Христовой истины без всякой утайки и поблажки... Наконец, мы попросили бы автора обращать более тщательное внимание на образ выражения его мыслей -- на слог; при большей ясности и легкости изложения литературные труды его, без сомнения, имели бы больший круг читателей.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые: Церковная летопись "Духовной беседы". 1865. 7 августа. С. 461-472.
Рецензия Б. Т. Б-ва отчетливо выражает позицию консервативных, охранительных сил Церкви по поводу богословствования А. М. В целом отрицательная, осуждающая мыслителя за субъективизм, статья эта в то же время представляет его как "благородную личность", жертвенно служащую Христову делу.
В. И. Аскоченский, назвав рецензию "нескладным панегириком", чутко уловил эту нотку сочувствия: "Слог-то и у рецензента сильно отзывается бухаревщиной" (Домашняя беседа. 1865. Вып. 37. 11 сентября. С. 1079). Вообще же возражения Б. Т. Б-ва, в сущности, повторяют прежние обвинения А. М. в лютеранстве, уже звучавшие со страниц "Домашней беседы" (правда, теперь они более выдержаны по тону). На главный упрек рецензента (в том, что сочинение "опускает из виду Церковь") А. М. отвечает в книге "Моя апология..." (М., 1866): "...не обольщаем ли мы себя тоже <подобно фарисеям каким-нибудь необходимым законом непременного спасения в Церкви, и не входя в одушевляющий это Христово тело Христов дух" (с. 44).