Но не говоря о том, что по степени и характеру своего развития она никак не могла бы и разглядеть эту опасность, произошло с "моим приятелем" новое нравственное несчастие, которым парализовалось и с безотчетной сердечной стороны образовательное влияние на мальчика любящей матери. Выше уже было говорено о горячности ее духа, проявлявшейся в делах житейских и семейных. Случались в семействе не очень редко маленькие бури, поднимаемые разгоряченною женою против житейских недосмотров, оплошностей или недочетов мужа. Маленький их сын и во время и после разгара этих бурь, разумеется, сам и осуждал, сердцем и в мысли, свою любящую мать, которая горячилась ради детей же на несостоятельную иногда экономию их отца. Надо сказать, что "мой приятель" с самого, можно сказать, младенчества особенно любил своего отца; мать сама рассказывала, что много раз, когда, будучи еще грудным ребенком, он слишком расплачется от болезни или от чего другого, она должна была носить его в осенние ночи к отцу в овин, где он сушил для молотьбы рожь или овес, и на руках у отца разблажившийся ребенок скоро утихал, начинал весело смотреть своими глазенками и спокойно засыпал. Кроме того, слишком рано начавшему размышлять и читать мальчику нетрудно было вооружаться в своей душе против матери, не щадившей каких-нибудь житейских ощущений или ошибок горячо любимого им отца, -- буквою строгой морали, внушающею "жене бояться своего мужа". Так произошло, что в мальчике подорвалось или очень ослабилось нравственное доверие и самое уважение к любящей матери. Это ничем не вознаградимое лишение -- особенное в обстоятельствах "моего приятеля"! Это была ничем не выкупаемая беда! В последующие, уже зрелые его годы, когда он вел много сердечно-сокрушительных бесед об этом со своею, уже старушкою, матерью, никогда не перестававшей любить его всею горячностью материнского своего сердца, она тоскливо повторяла: "Если бы я это знала, если бы я это ведала... Но я ведь и в помышление свое не брала и не могла взять ничего этого". Видно, она чуяла своею любовью, что она нашлась бы помочь своему горю, если бы только своевременно могла судить о нем. Да, надо, надо заводить всюду женские училища и знакомить в них мысль и сердце будущих матерей с предстоящим им делом, с важностью и значением женщины и ее долга (душевного), а не внешнего только в отношении мужей, братьев, и особенно детей. Мужчины, не озабоченные устроением и благоустройством женских училищ, жестоко обижают самих себя. Я не поучаю, а только раскрываю смысл живых, вопиющих фактов из жизни "моего приятеля", -- фактов, разнообразно и, по своей силе, разномерно повторяющихся и в весьма многих у нас жизнях.
В отношении к делу мысли, слишком рано (как уж замечено нами выше) пробудившейся в "моем приятеле", юная духовная его почва была счастливее, нежели в других отношениях; и это также легло в основу всего последующего умственного его развития, но в основу уже благоприятную, благословенную. Не упреждая фактов, я могу, однако, сказать, что именно в мысли "моего приятеля" и заготовлялось на последующие, еще далекие его годы противоядие, или живительно-исцеляющее врачевство, против обозначенной нами выше нравственной его беды, обосновавшейся незаметно еще в детстве, ужасно опустошительной для духа в своем развитии.
Очень забавны факты, в которых впервые обозначилось движение мысли в "моем приятеле", делающей запросы или выводы, пытливой до дерзости. Однажды -- а это было так рано в его детстве, что он сам почти ничего не помнит более раннего, -- он, во время прогулки с ним отца, обратился к последнему с таким вопросом: "Должно быть, Бог беден, очень беден?" -- "С чего это ты взял?" -- спросил озадаченный отец. -- "Да как же, -- рассуждал мальчик, чуть еще не младенец, -- вот Бог так любит бедных, так любит, чтобы и мы им помогали, не отказывали в милостыне. Видно, Он Сам беден; потому так и заступается за бедных". Отец, разумеется, растолковал мальчику, "что наш Бог богат" (эти слова "мой приятель" и в зрелые годы припоминал как буквально точные слова отца его), всем обладает, да и все от Него, но что Он такой уж милостивый, такой добрый наш Отец, что берет к сердцу наши нужды и бедность, как будто Он Сам нуждающийся, и помощь бедным принимает так, как бы она Ему Самому оказывалась. Тут уж недалеко было отцу объяснить своему милому и любящему его мальчику, что Бог наш, по Своей любви к нам, бедным, грешным людям, Сам, видимо, приходил в наш мир, Сам сделался человеком, был сначала тоже мальчиком маленьким, и наши беды, особенно эту главную и коренную нашу беду -- провинности наши пред Ним, взял действительно на Себя, как будто и действительно это были собственные Его беды и провинности; это похоже-де на то, как если бы, например, ты из окна увидел, что кто-нибудь несет бремя совсем не по силам и потому, собственно, не несет, а только падает с этим бременем, а ты, положим, мог бы легко поднять и снести эту тяжесть, и вот ты бы сам вышел к этому бедняку на улицу и взял бы на свои плечи тяжелое его бремя, так что оно уж бы тебя самого давило своею тяжестью, как и вправду твое бремя... Понимаешь? Вот так-то и потому-то Бог любит бедных, нуждающихся, обремененных людей.
Так в еще детскую душу "моего приятеля", по причине раннего раскрытия в ней умственной восприимчивости, всевались семена -- если еще не разумения, то проразумения глубоко разумной простоты тайны нашего искупления, хотя и неисследимой по своей высоте и глубине, по широте и протяжению своего раскрытия.
Другой известный мне случай или пример обнаружения умственной пытливости "моего приятеля"-малютки еще курьезнее. Как-то в конце месяца духовный причт и, значит, также и отец его пошли в церковь не для богослужения, а для счета и поверки церковных сумм. Мальчик тоже не отстал от своего отца; в церкви, и именно в алтаре, посмотрев, но не заинтересовавшись, как считают деньги, он почел за лучшее хорошенько посмотреть на просторе, без народа, что есть особенно любопытного в иконостасе и других принадлежностях церковных. Внимание его остановилось, особенно, на резном или вырезанном изображении "Христа в темнице": тут у Христа, видимо, такая голова, как у людей, руки такие же; Он так же сидит, только согбенный, подобно и нам, -- стулик или скамейку, на которой он сидит, можно ощупать, так же как и все Его тело. Малютку вдруг занял, живо занял вопрос, такие ли у Господа и ноги, как у нас. Надо дознать, ощупать. Но гнев Божий поразит? А между тем так легко и просто ощупать. Загоревшаяся в мальчике пытливость не удержалась от искушения. Он зажмурился и, подойдя к вырезанному изображению, с трепетом не только души, но и тела, но с упругою и стойкою мыслию, начал осязать ступни, колена в изображении, поднимая для этого на нем самую одежду. В боязливой и торопливой беспорядочности своего дела и движений задел он лампадку пред изображением, она упала с большим шумом, раздавшимся по церкви, во всей обширной ее пустоте; масло разлилось по Христовой одежде... Весь причт, все до одного выбежали из алтаря, и вот пред ними, на месте и почти в действии преступления, растерявшийся мальчуган. Тут и без всяких слов и выговоров был слишком понятный и памятный для "моего приятеля" урок не быть пытливым до дерзости и потому до глупости и грубости.
Жизнь "моего приятеля", с детства и до поздних лет, никогда не была не только что богата, напротив, всегда слишком беднела радостями, не отравляемыми едкою горечью, не подтачиваемыми злым червяком; это была большею частию грустная жизнь, грустная иногда до трагизма. Мы видели, что и общая любовь к нему, еще мальчику, родных и окружающих была ему не в наслаждение, а на усиление злого для него искушения. Но в этой жизни всегда, с самого детства, текла одна свежая, светлая струя -- это живая, смелая и любоиспытательная его мысль, явно или ощутительно для него охраняемая промыслом от фальшивых и злых односторонностей. Ребячески смешны, разумеется, сейчас рассказанные нами запросы малютки. Чей же, однако, это перст направил их к такому, и благотворному, разрешению, навсегда памятному и руководительному для "моего приятеля"...
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые: Погодин М. П. Сборник, служащий дополнением к "Простой речи о мудреных вещах". М.: Тип. В. М. Фриш и С. П. Архипова, 1875. С. 213-227.
"Автобиография" осталась неоконченной. А. С. Бухарева 31 мая 1871 сообщала Погодину, что муж "писал всего два дня": "Вероятно, он оставил писать вследствие тяжелого состояния духа и отчасти вследствие того, что не любил много заниматься самим собой. А он намерен был быть совершенно откровенным в своей автобиографии; только, кажется, не думал печатать ее, а говорил мне: "Это я напишу главным образом для тебя"" (РО РГБ. Ф. 231/III. К. 6. Ед. хр. 7. Л. 11 об.-12).
Получив переписанную А. С. Бухаревой рукопись "Моего героя", Погодин, подготавливая ее к печати, на копии, выполненной переписчиком, всюду заменяет употребленное А. М. (для беспристрастия в 3-м лице) словосочетание "мой герой" сходным по значению, но не столь возвышенным по стилистическим канонам своей эпохи выражением "мой приятель" (РО РГБ. Ф. 231/II. К. 2. Ед. хр. 34. Л. 12-19).