Попробуй при нем унижать и порочить наше духовенство. Он с жаром и иногда с горечью станет говорить следующее: "Ну да, в нашем духовенстве есть и пьянство, и все, что вам угодно. Но вы забыли взять во внимание безделицу, но такую, которая выкупает многое: по моему мнению, безделица эта состоит в том, что наши духовные, за ничтожным исключением, предстоят престолу Божию с искреннею верою, что они сохранили и передают нам целым сокровище православия, хотя бы и слишком мало еще взвешенное и разумеемое и ими самими в их большинстве. Вот была бы неискупимая для России беда, как если бы стали надевать у нас стихарь3 и ризу люди с неверующим умом и сердцем!" Не находя, что возразить против этого, иные слушатели замечали только одно, что это он горячится за духовных потому, что сам того же рода; родовая-де кровь кипит. Ныне думается, что есть в этом замечании и доля правды.
Удивительное Божие создание человек! "Свет истинный, сказано, просвещает всякого человека, приходящего в мир"4. Даже и то, что относится только еще к предварительному приготовлению прихода того или другого человека в мир, озарено вышним светом; и по крайней мере, мерцания этого света обозначаются потом и могут быть выслежены в самом этом человеке...
II
Отец "моего приятеля", сельский диакон, был человек кроткий, добродушный, миролюбивый, любил читать, рассуждать, разумеется, что и как было сподручно ему в его положении. Мать была духа горячего, проявлявшего свою горячность, разумеется, в делах домашних, в заботах житейских. Эти родительские черты можно было разглядеть и в грунте характера "моего приятеля", но они сложились здесь так, что горячность легла у него по преимуществу во внутренней глуби его, а совне он был всегда почти тих и скромен до какой-то робости. Примечательно еще, что сколько ни был он непрактичен в делах житейских, но он никогда не был равнодушным к внешнежизненным потребностям, нуждам и нестройностям.
В период матернего чревоношения "моего приятеля" случились с обоими его родителями особенные обстоятельства, очень тяжелые по своему действию на них, болезненно отразившиеся в физической и духовной организации и их сына. В первую половину этого периода отец от каких-то причин совсем было оглох, так что и служил в церкви несколько догадками и соображениями, почти ничего не слышав из пения и чтения. Если бы так осталось у него, он не мог бы удержать за собой диакон-ского места, доставлявшего ему и его семье все жизненные потребы и средства. Беременная мать не могла не снедаться сердечною тоскою от этих обстоятельств. В половине ее беременности отец стал слышать, но за три месяца до разрешения сама мать с ужасными страданиями потеряла свой правый глаз. Мне хочется рассказать некоторые подробности этого несчастного обстоятельства. Диаконица, тогда еще молодая женщина, выгоняя свою домашнюю корову из сенец, куда эта забилась своевольно, ударила ее попавшейся в руку лучиной. От лучины отскочила небольшая спица, и прямо в зрачок правого глаза беременной женщины. Можно представить жестокую боль от этого. Но надо взять во внимание, что это было лет почти за 50 доселе; не только доктора, но и фельдшера мудрено было достать. Обратились за помощью к какой-то деревенской лекарке, которая и стала лечить пораненный в самом зрачке глаз, как обыкновенно лечила мужицкую руку или ногу от занозы, именно какою-то едкою припаркою. Надо было выносить чуть не адские страдания от такой медицины. И уже недели через две, когда боль сделалась совсем невыносимой, нашли страдавшие от такого горя доктора в своем уездном городке; но и докторское мнение ограничилось только осмотром больной и каким-то лекарством, выданным ей из домашней аптеки доктора. Чревоносимыи ею плод остался жив и при таких страшных ее страданиях. Но я именно этими, описанными сейчас обстоятельствами, объясняю то, что "мой приятель", по собственному его выражению, даже не запомнит, когда он дышал свободно и легко, или вполне здорово. Такая физическая его болезненность, усиленная еще недолеченною желтухою, случившеюся с ним на 10-м году, не могла не действовать и на душевные его движения, в которых и замечалась то нетерпеливость почти желчная, то вялая унылость. Да! Хорошо делает нынешнее земство, что старается, по возможности, повсюду усилить и распространить медицинские пособия. Иначе, может быть, сложилась бы вся жизнь и судьба "моего приятеля", если бы это было и лет за 50. Но, видно, так нужно было для такого именно устройства его судьбы и жизни, какое совершилось, а не для другого!
III
Детская жизнь и первоначальное воспитание "моего приятеля" были в домашней семье. Он был любимцем и баловнем и своих родителей, и трех сестер своих, из которых две были его старше, а третья моложе6, и даже сторонних людей, имевших какое-либо близкое отношение к этой семье. Чем это объяснить? Что до родных, они были вообще такие любящие, и особенно любящие родственно близких; мальчик же в их семье во все почти время домашней его жизни был один -- ему было уже восемь лет, когда родился в семье еще один мальчик. Но это только отчасти объясняет, и то только в его родной семье, особенное влечение к нему; а оно заметно было и в сторонних.
Сколько мне известно, "мой приятель" с самого детства располагал и влек к себе других людей: немножко -- своими бойкими дарованиями по ученью, более -- своею открытою, добродушною общительностию с другими, более же всего, кажется, тем, что у него сквозь всегдашнюю его скромность и даже боязливость обыкновенно просвечивала какая-то внутренняя живость, какой-то огонек, всегда теплившийся в его душе. Помнится, однажды, еще в отроческом кругу товарищей, когда среди веселого их говора и шума "мой приятель" тихо стоял в уголку, один из них вдруг обратил на него общее живое, веселое внимание. "Смотрите, смотрите, -- указывал он на него другим, -- как почти каждую минуту вспыхивают у него глаза; вот, вот -- ведь это живой огонь". Не все так прямо и ясно замечали этот внутренний его огонек, но все его чуяли; и все, естественно, так сказать, жались к этому душевному огоньку, ведь нравственная наша атмосфера везде довольно сыровата -- рады и маленькой живой искре. По этому-то свойству "моего приятеля" у него с отроческих до последних лет, во всяком его положении и обстоятельствах, не скудели задушевные, интимные друзья, друзья не до черного лишь дня; родители, сестры были, еще в детстве его, точно задушевные его друзья. Сам отец нередко рассуждал с своим любимым мальчиком, как с другом; и это делалось как будто и не по снисходительности, нарочно или намеренно спускающейся до детского уровня, -- по крайней мере, не по одной такой снисходительности, а порой и по какому-то уважающему расположению к отроку, как к ровне. Мальчик же был удивительно понятлив; читать всякие книги славянской и гражданской печати он выучился, как будто вовсе не учась. Толковать с отцом или слушать, как он рассуждает с умными людьми, -- это было наслаждение для странного мальчугана, предпочитаемое им всякой ребяческой игре. Открытое лицо, всегда готовая улыбка, умные детские ответы на вопросы, общежительная откровенность без навязчивости -- это были также не отталкивающие, а привлекающие черты. Представьте же теперь такого крошку, чуть видного от земли (рост его был тугой, болезненный, всегда несоразмерно с годами малый), читающим на всю церковь "часы", "каноны", "паремии" и "кондаки", читающим внятно, слышным живым смыслом. Случалось, что и образованный посетитель храма из соседних помещиков заслушивался и симпатично заглядывался на мальчика. А то и в лесу, куда он любил ходить за грибами с своим отцом, этот мальчуган случайно разговорится с попавшимся мужиком и так иногда, сам того не ведая, разогреет его душу, что тот так и заслушается. "Есть в тебе Божия искра", -- сказал один из таких лесных слушателей мальчику, расставаясь наконец с ним. А то случалось иной деревенской бабе, зашедшей к отцу его в зимовку с грудным ребенком, заговориться с мальчиком, как Христос любил малых детей, как Он Сам был мальчиком: баба как-то выпрямлялась, черты ее облагораживались, и маленький проповедник с боязливым уважением смотрел на нее, как она, при выходе из дома, глядит и молится на св<ятые> иконы. Родителям его, разумеется, все подобное было сладко.
Но взглянем и на оборотную сторону медали. Не очень хорошо слишком ласкать и выхваливать детей. "Мой приятель", впрочем, надо сказать правду, не надмевался и не тщеславился общею любовью и каким-то подобострастием к нему окружающих. Он не любил и, кажется, искренно огорчался, когда его слишком хвалили не только сторонние, но и самый отец. Беда подошла с другой стороны. Детский возраст требует резвости, любит играющую веселость, в которой, с одной стороны, прямой исход и естественное здоровое применение нашла бы себе внутренняя живость "моего приятеля", а с другой -- физическая его слабость и болезненность имела бы самое простое и вместе самое действительное лекарство. Как хотите, но это необычайное в мальчике благоразумие, сознательно боящееся похвал себе, как-то слишком скороспело, не по силам возрасту детскому, для которого, особенно в живом мальчике, все же неизбежны разные ребяческие шалости. Отсюда произошло вот какое нравственное несчастие для "моего приятеля": самые даже невинные, а не только предосудительные шалости допускались им, так сказать, "за углом", без детской прямодушной или наивной открытости, напротив, с какою-то фарисейскою скрытностью; "мой приятель", изволите видеть, сознавал в подобных шалостях уже чрезвычайное преступление, которое, как слишком нетерпимое, естественно, и прикрывал тщательно от чужих глаз. Положим -- и это совершенная правда, -- что таких шалостей было немного, и бывали они редко, что едва ли не самая худшая из ребяческих проделок была: похищение с другими детьми горьких яблок с только что отцветших яблонь чужого сада, а другие -- могшие бы только разве вызвать улыбку у всякого добродушного моралиста. Но зло было, собственно, в этой фарисейской закваске, могущей испортить все прекрасные задатки молодой души, в прокравшемся к мальчику направлении казаться более нравственным и скромным, нежели сколько это было на самом деле, по собственному его сознанию. Нужды нет, что такое направление обозначилось в виде, несравненно меньшем самого горчичного зерна. И примечаете ли? Раз как допустил до себя мальчик эту закваску -- порождение противохристианского фарисейского духа, тотчас оказалось в нем и действие яда общих похвал, до этого возбуждавших в нем искреннее отвращение. Маскируя пред другими свои детские шалости, даже невинные, он уже чрез это отстаивал свой пьедесталик, на который его ставила общая любовь и ласка. Впоследствии "моему приятелю" пришлось много страдать и горько плакать от развившихся плодов этого раннего несчастного посева на детскую еще его душу, -- посева, поддержанного и оплодотворенного, разумеется, последующими влияниями и обстоятельствами. Зато ему же дано потом первому сказать и живое слово против равноиудейского и фарисейского духа, усилившегося и в христианстве, даже православном. Видно, нужно было сначала развиться во всех своих крайностях Савлову фарисейскому духу, чтобы, по сознанию его лжи и злотворности, тем энергичнее и обширнее мог воздействовать и раскрыться благодатный, властительно свободный дух Павлов. Эта большая мера применяется к "моему приятелю", разумеется, в соразмерности маленькой его мерки и только для того, чтобы малость его не закрывала собою великих путей величайшего вседержавного Отца, совершающихся равно и над великими, и над малыми детьми.
Тонкое и нежное чутье и влияние любящей матери могло бы отвратить или остановить нравственную опасность, подступившую незаметно для всех к ее любимцу.