К понедельнику задачи были готовы; лучше других оказалась задачка у Бухарева -- так что о. ректор пригласил послушать ее всех наставников, -- затем у Рубцова и некоторых других. Но нашлись и такие из учеников, которые по знакомству или по родству упросили семинаристов высшего отделения написать им задачу. Впрочем, скоро о. ректор открыл обман и виновные были наказаны. Наставники, слушавшие задачку Бухарева и других учеников училища, дивились тому, как можно, не учившись правилам риторики, писать складно и резонно, и выражали сомнение, что Бухарев и другие ученики списывали с других тетрадок и не сами делали свои задачки. О. ректор первоначально горячо отстаивал мальчиков; ему, видимо, не хотелось разочаровываться в их способностях, но потом поколебался; особенно когда один из наставников, Иван Григорьевич Рубцов, сильно и настоятельно уверял его, что нет никакой возможности в одни сутки, не учившись правилам составления сочинений, написать целый лист, как у Бухарева. "Я даю голову на отсечение, что они не сами писали", -- говорил Рубцов. Бухарев и другие уверяли, что сами писали, но Рубцов был непреклонен. "Ведь вот поймали же вы, отец ректор, обманщика, которому богословы написали задачку. И тут обман и надувательство". -- "Да мы готовы в классе при вас сейчас писать", -- говорили Бухарев и другие ученики. "И слышать не хочу", -- говорил Рубцов. Класс кончился. О. ректор, наставники и ученики разошлись по домам.
У Афанасия, видимо, на душе лежало сомнение, зароненное речами профессора Рубцова. Часов в семь вечера вдруг является на квартиру к Бухареву и к Владиславлеву вестовой от ректора с требованием, чтобы они принесли свои черновые тетради, на которых писали задачки, и сами тотчас явились к ректору. Очевидно, что влияние профессора Рубцова взяло верх над убеждением о. ректора. Замерло сердце у бедных мальчиков. Схвативши свои черновые тетради и собравшись наскоро, они отправились к о. ректору. В квартире у него собралось несколько наставников, в том числе и И. Г. Рубцов. Когда мальчики явились к о. ректору, он, увидевши их, сказал: "А! Подите сюда. Докажите вот этому Фоме неверному, что вы сами писали задачки". О. ректор указал на И. Г. Рубцова. "Да как хотите, о. ректор, -- сказал Рубцов, -- я ни за что не поверю, чтобы они сами писали. Покажите ваши черняки", -- сказал он быстро Бухареву. Бухарев вообще писал не слишком хорошо, разборчиво, особенно когда спешил. Он иногда не дописывал окончания слов, не доканчивал целой мысли, если она очевидна по ходу речи. Иван Григорьевич тотчас же это заметил и с торжеством, обращаясь к ректору, говорил: "Вот, вот, посмотрите, о. ректор, очевидно, что списано. Как был под рукой чужой черняк, так с него и списано". Бухарев до слез уверял, что он сам писал задачку, что недописки произошли от поспешности, что эти самые недописки могут всякого убедить в том, что я сам писал, -- говорил Бухарев, а не другой кто, или не с чужого черняка списывал. Иначе недописанное слово неправильно могло быть написано; недописанная мысль нехорошо вязалась бы с другими мыслями. Рубцов слышать ничего не хотел. "Да помилуйте, о. ректор, я шесть лет учился в семинарии, четыре года в академии, пятнадцать лет профессором и священником, а велите мне написать к завтрему то, что тут написано, -- воля ваша, я не могу; я отказываюсь. Это быть не может, чтобы они сами писали". Ректор молчал. Другие наставники пересматривали черняки, и кто соглашался с Иваном Григорьевичем, а кто поддерживал Бухарева и его товарища, поддерживал из сострадания к их невыразимо жалкому положению, к их испуганному виду и слезам. "Ну что ж вы ничего не говорите? -- спросил Афанасий Бухарева и его товарища. -- Чем же вы еще докажете, что вы сами писали?" -- "Да позвольте, о. ректор, нам здесь при вас написать", -- сказал Бухарев, обрадовавшись сам своей счастливой мысли. "Изволь, хорошо". -- "А вот с этим я согласен, -- сказал Иван Григорьевич. -- Вот напишите при моих глазах так же, как это написано, ну тогда я поверю". Прочие наставники согласились на это. О. ректор дал предложение, или тему для задачки. "Да чтоб они не стакнулись, -- говорил Иван Григорьевич, -- выдайте, о. ректор, разные предложения и посадите в разных комнатах". Иван Гигорьевич то и дело подходил то к одному, то к другому, осматривая со всех сторон, не списывают ли они откуда, хотя списать решительно неоткуда было. Ректору с наставниками подали чаю. "Дай и им по чашке", -- сказал он, указывая на мальчиков; но им было не до чаю. Через несколько времени Бухарев вышел к о. ректору, чтобы прочитать написанное. Внимание всех с жадностию обращено было на него. Он кончил чтение, о. ректор не вытерпел -- он вскочил с дивана, подбежал к Бухареву, обнял и поцеловал его. "Друг ты мой, -- сказал он ему, -- выручил ты меня, утешил. Отлично-хорошо. Что, Иван Григорьевич?" -- "Очень хорошо, прекрасно", -- говорили другие наставники, подлаживаясь под тон ректора. Иван Григорьевич пожал плечами. "Позвольте, о. ректор, еще дать ему предложение. Не постигаю". -- "Изволь, изволь, пиши, -- говорил Афанасий, входя в свой пафос. -- Пиши, молодец, пиши!" Бухареву дали другое предложение. Он и на это написал скоро и хорошо и прочитал перед ректором и наставниками. И товарищ его Владиславлев тоже написал на данное ему предложение очень хорошо. Когда прочитали они задачки свои пред ректором, ректор не знал, как выразить свой восторг. "Молодцы! Прекрасно! Отлично-хорошо, -- кричал он на всю комнату. -- Постойте, вот вам на пряники". Он вынул кошелек и дал еще денег Бухареву и его товарищу. Нельзя было смотреть на этих мальчиков без умиления. Точно они одержали победу знаменитую. Они готовы были плакать от радости; Иван Григорьевич их обнимал и целовал; прочие наставники ласкали всячески. "Чаю, чаю давай им, Илья". Это был любимый служитель Афанасия. Когда Иван Григорьевич ласкал мальчиков, ректор говорил им: "Нет, вы, ребята, вот что скажите ему: за что ж вы на нас так нападали? Что мы вам сделали, что вы сочли нас плутами? За что вы нас так мучили? Да отца-то ректора чуть с толку не сбили?" Но ребятам было не до попреков: они не чувствовали земли под собою: чай не пили. Им поскорее хотелось выбежать на свежий воздух и подышать посвободнее. "Ступайте, братцы, домой, -- сказал Иван Григорьевич, -- отпустите их, о. ректор". -- "Хорошо! Только постойте: кто вас учил писать?" -- спросил он у мальчиков. -- "Нас никто не учил". -- "Нет, кто у вас смотритель или ректор?" -- "Иван Яковлевич Ловягин". -- "А! Вы из Тверского училища. Идите же завтра к нему и скажите, что о. ректор Семинарии прислал вас поблагодарить его за то, что он поставил в Семинарию таких учеников. И покажите ему то, что вы здесь написали. Да смотрите ж, сходите, непременно сходите: я завтра спрошу его".
Духовная семинария. Таково было вступление Александра Матвеевича в Тверскую Духовную семинарию. Это было по своему времени обширное духовное заведение, содержавшее в год только что описанных событий 642 человека и приблизительно около того в течение всего пребывания в нем, т. е. до 1842 года, Бухарева. Но, несмотря на свою величину, оно выгодно отличалось своим порядком и постановкою как воспитания, так и преподавания, от многих учебных заведений того же типа. Отчасти это нужно отнести на счет доброго школьного предания Тверской семинарии; но при этом не следует забывать шестилетнего ректорства архимандрита Афанасия, педагогические приемы которого уже обрисовались пред нами в изображенном выше приемном экзамене. Архимандрит Афанасий был назначен ректором Тверской семинарии в апреле 1832 года, куда поступил он уже после бакалаврства в Петербургской Духовной академии и большого педагогического опыта в качестве инспектора в Псковской семинарии и ректора Харьковского Коллегиума и Черниговской Духовной семинарии. За время с 1832 по 1837 год этот опытный и, главное, горячо преданный своему делу воспитатель успел чрезвычайно поднять весь строй жизни Тверской семинарии и пронизать ее тем живым духом, которого так недоставало в школах более поздних формаций. Всего год был при нем в семинарии Бухарев, потому что 30 марта 1838 года архимандрит Афанасий был назначен ректором Петербургской семинарии, а оттуда -- епископом Томским, далее Иркутским и наконец архиепископом Казанским. Но этот год, несомненно, много дал Александру Матвеевичу, и не без причины. Бухарев в одном из своих писем отмечает, впрочем не упоминая имени ректора Афанасия, что "в низшем отделении семинарии у него определяется основное направление мысли". Мы не знаем, в какой мере осознал Бухарев, что именно получил он от этого своего наставника, но мы знаем, что то таинственное соприкосновение личностей, которое навеки устанавливает их внутреннюю связь, каково бы ни было внешнее жизненное отношение, произошло у них, и не только Бухарев полюбил Афанасия, своего наставника, и впоследствии не раз спрашивал в письмах о его здоровье, но и, в свой черед, с самого экзамена архимандрит Афанасий принял мальчика в свое сердце и хранил его там, несмотря на то что между ними впоследствии не было никакой прямой связи. Александр Матвеевич сообщает о многозначительной своей встрече с ним уже через девятнадцать лет, в Казани, когда сам он был подвергшимся гонению архимандритом, а Афанасий маститым иерархом вступил в управление Казанской архиепископией. Вместе со множеством казанского духовенства Бухарев, тогда архимандрит Феодор, вышел встречать нового Владыку; тот сразу приметил его среди других и, выделив, обратился с необыкновенным для начальника приветствием: "Здравствуйте, о Вы, которого я лобызал в своих сновидениях".
Но возвратимся к тому, что было девятнадцать лет назад, когда Афанасий был в цвете сил еще архимандритом, а Бухарев -- учеником первого класса. Но, несмотря на разницу лет, оба кипели душою и в обоих чувствуется струя одного духа, более спокойная и менее сильная в ректоре, -- более трепетная и более напряженная в воспитаннике. Точнее сказать, в воспитаннике еще только преднамечалось то, что было созревшим и сложившимся в наставнике, как в личности его, так и в складе мысли и образе действия. Это общее может быть названо внутренним пониманием жизни, по которому у обоих был ко всему подход живой, по существу дела и никогда не руководимый отвлеченными схемами. Эту линию внутреннего понимания жизни счастливо продолжает пред Бухаревым архимандрит Афанасий, из рук в руки принимая ее от Матвея Лукича, родного отца Бухарева, и затем передавая другим руководителям Бухарева в том же самом направлении. В этом развертывании пред Бухаревым начал жизненности целым рядом выдающихся людей, и притом в известном порядке, со все большею степенью сознательности и теоретической оправданности, нельзя не видеть руки Божией, возводящей его к предназначенному. Поэтому несколько охарактеризовать личность и деятельность архимандрита Афанасия представляется почти необходимым. Он звался в миру Андреем Ивановичем <Григорьевичем> Соколовым и был воспитанником Костромской семинарии, а затем Петербургской академии. Его успехи в школе и его быстрая карьера служат достаточным свидетельством его умственной одаренности. Но не сила ума как таковая, а цельность духовной личности характерна для него.
Ученики его, будем говорить по возможности их собственными словами, говорят о нем как о подлинном анахорете, человеке в высшей степени гуманном, все свое время посвящавшем на занятия в Семинарии и для Семинарии, прекрасном педагоге и на редкость бескорыстном наставнике, тратившем все свои средства на награды и пособия ученикам. Как раздавались эти награды, мы уже видели на примере, а насколько много было подобных наград, видно из того, что, получая жалованье за службу при Семинарии и доходы от первоклассного Колязина монастыря как настоятель его, ректор Афанасий часто не имел у себя ни копейки денег и должен был занимать иногда у своего служителя или у эконома Семинарии, причем нередко получал от них замечания за расточительность. Особенно, почти постоянно укорял его простодушный и любимый за прямоту его служитель: "Как это, отец ректор, Вам не стыдно просить денег у меня -- служителя, который получает в месяц каких-нибудь два или три рубля, между тем как вы получаете в год тысячами? Своею расточительностью Вы, пожалуй, оставите себя без рубашки и без ряски". И ректор, бывало, на это не рассердится, а начнет просить еще усерднее, ублажая его и обещая дать проценты. "Ну! Уж в последний раз даю Вам, отец ректор", -- скажет ему служитель и даст. Вот сценка, которую с переменой имен очень нетрудно было бы отнести не к архимандриту Афанасию, а к самому архимандриту Феодору.
Обязанности преподавателя догматического богословия ректор Афанасий исполнял свято и ненарушимо. Он не пропускал ни одного урока и на свой урок приходил ранее других наставников. Он не только не тяготился классными занятиями, но жаждал их и никогда не чувствовал от них усталости. В классе, бывало, разговорится так, что совершенно как будто забывался, не замечал, что с ним самим и вокруг него делается, не слыхал звонка и часто продерживал очень долго после него. Он овладевал вниманием учеников скоро и свободно и умел поддержать это внимание до конца класса. Речь его была живая беседа отца с детьми, поддерживаемая весьма частыми обращениями отца с вопросами к детям и заставлявшая их самих думать и говорить. Ко многим из учеников о. ректор обращался именно как нежный отец, называя их по имени. "Ну-ка ты, Алексей, скажи, как ты думаешь!" Но давая предмет для думы и для разговора, он в то же время всячески избегал споров схоластических, основанных на софистике. Крепкий, твердый, логический ум его любил истину до увлечения, но не любил хитростей и тонкостей софистических. Курс богословия 1838 года (едва ли слушал полностью его Бухарев, ибо богословие читалось в старшем классе, но, наверное, известное ему по рассказам и запискам) ректор Афанасий начал, например, с первого Послания Апостола Иоанна Богослова. Это был не комментарий на Послание и экзегетическое24 толкование его, а задушевная беседа на основании слов апостольских. В сущности, это импровизация, продолжавшаяся целую неделю: "Любовь и правда -- высшая мудрость жизни; стремиться к ней, к этой мудрости -- главное призвание человека на земле. Антихрист -- это лжец, всякий, у кого верование идет в разлад с жизнью, исповедуемое языком отрицается делами; из антихристов самые страшные враги дела Христова -- фарисеи". Беседовал он с такою искренностью и с таким увлечением, что нередко появлялись слезы на глазах; а в беседах о том, сколько зла и гибели всегда приносило христианству и приносит фарисейство, он доходил до пафоса, под влиянием которого некоторые из учеников тут же дали себе слово всю жизнь употребить на борьбу с фарисеями. В изображаемом преподавании сделайте рассмотрение предмета глубже, хотя и вполне сохраняя общий смысл и дух мысли, проведите линии более сильные, оживите все большим трепетанием -- и тогда вместо имени Афанасия смело можете поставить имя Феодора, а вместо Тверской семинарии -- Московскую или Казанскую Духовную академию. То, что рассказывается учениками архимандрита Афанасия об его уроках, и то, что читаем мы в воспоминаниях учеников архимандрита Феодора об его уроках, сходно, как два произведения одной художественной школы, вышедшей из одной мастерской, но разной степени совершенства. Из воспоминаний учеников о занятиях с ними ректора Афанасия явствует прекрасная постановка им всего дела преподавания, при которой достигалось действительное усвоение предмета в кипучем соревновании учеников, которое даже очень умел возбуждать отец ректор не только между отдельными учениками, но и между целыми отделениями классов. Он не выносил зубрения, но требовал понимания и свободного пользования усвоенным материалом, щедро награждая успевших и, несмотря на общую мягкость, сурово наказывая уличенных во лжи и обмане. Архимандрит Афанасий умел бывать и строгим. В воспоминаниях о нем рассказывается, например, о любопытном экзамене по еврейскому языку. Любитель и знаток еврейского языка, ректор, очевидно, узнал о другом к нему отношении со стороны учеников, а потому первыми его словами при входе в класс были: "Ну, все, кто не занимался еврейским языком, на колени!" И целая сотня учеников преклонила колени и выстояла битых четыре часа. Ректор не торопился с экзаменом, по часу и более толковал с каждым из занимавшихся, объясняя особенности еврейского языка и цитуя особенно трудные для уразумения места.
Экзамен закончился резкой речью к коленопреклоненным на тему: "Ив жизни будете только отлынивать от всякого дела, заботясь об одном, да ямы и пиёмы25 и да собираем всякими способами деньги на то, в чем только и упражняются отцы ваши, как это видно из дел консистории". Он не боялся уронить свой начальнический авторитет близкими сношениями с учениками; напротив даже, посредством их он недосягаемо возвышал его. Особенно же шутливый и веселый характер ректора выказывался во время так называемых рекреаций. Здесь он являлся вполне, как отец с детьми, дозволял себе шутить с учениками и принимал участие в их играх. Ученики в это время могли резвиться, как хотели; впрочем, наблюдалось, чтобы резвость была благопристойная. Хор семинарских певчих почти неумолкаемо пел концерты или духовные гимны; светских же песен ни под каким предлогом не позволялось петь, хотя профессора и не раз упрашивали позволить. Часто ректору приходилось быть посредником между напроказившими учениками и инспектором, грубым, жестким хохлом, и отводить инспекторскую грозу. Не оставлял учеников своею любовью ректор и при их кончине. Ни одного умершего в его время из учеников Семинарии он не оставлял, чтобы не совершить самому над ним погребального обряда и не проводить до могилы; и все это старался сделать, сколь возможно, величественнее через проводы его всеми учениками Семинарии, произнесением проповеди и нескольких речей в церкви и при самой могиле. Совершать погребение никогда не мог он без слез. Таков был руководитель школы, в которую поступил Бухарев.
ПРИМЕЧАНИЯ
Печатается впервые по рукописи (план книги) и по машинописи "Введения" и первых двух глав, частично правленной автором. Судя по тексту, автор диктовал машинистке и не успел выверить все напечатанное; нами исправлены явные опечатки и несогласования слов в роде, числе, падеже. Тексты для данного издания любезно предоставлены игуменом Андроником (Трубачевым), основателем и хранителем Центра изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского (Москва).
Павел Александрович Флоренский (1882--1937) -- выдающийся богослов, философ, искусствовед, математик, инженер, слишком заметный в советское время "не наш", чтобы не попасть в кровавую мясорубку репрессий (четыре года лагерей и расстрел). Краткий очерк его жизненного и творческого пути лучше всего взять из "Предисловия" игумена Андроника: "...окончил физико-математический факультет Московского университетета (1904), затем Московскую Духовную академию (1908). Преподавал в Академии историю философии, принял сан священника (1911), защитил магистерскую диссертацию, переработанную в известную книгу "Столп и утверждение Истины" (М., 1914). Был близок к московскому религиозно-философскому движению славянофильского направления. С 1912 года -- редактор "Богословского вестника". Живет уединенно с семьей в Сергиевом Посаде. <...> В 1918--1920-е годы отец Павел работал в Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры, а с 1921 года стал преподавать во ВХУТЕМАСе. О книге "Мнимости в геометрии" (М., 1922) слышали в связи с той травлей, которая поднялась в печати, но мало кто мог ее прочитать, так как она была издана мизерным тиражом. Рассказывали с удивлением, что, начав работу в учреждениях системы ГЛАВЭЛЕКТРО, отец Павел не изменил своих христианских убеждений и, оставаясь верным Церкви, продолжал носить одежду православного священника <...> хотя светская деятельность его с середины 1920-х годов сосредоточивалась в области электротехники, он не прекращал своего творчества как христианский мыслитель до тех пор, пока это было возможно (труды по философии искусства, 1918--1920 гг.; "Философия культа", 1918--1922; "Иконостас", 1921--1922; "Детям моим. Воспоминанья прошлых дней", 1916--1925; "Имена", 1923--1926)" (Флоренский Павел, священник. Детям моим. Воспоминанья прошлых дней... М., 1992. С. 7-8).