В моих воспоминаниях о первой молодости, о семинарской и академической студенческой жизни наиболее видное место занимают два лица, достойные глубокого уважения, с которыми Промысл Божий поставил меня в особенно близкие отношения, -- Михаил Васильевич Тихонравов и отец Феодор, именовавшийся до монашества и по снятии монашества Александром Матвеевичем Бухаревым.
Оба они были питомцы Московской Духовной академии и вышли из нее по окончании курса (XV) в 1846 году. Отец Феодор был оставлен при Академии бакалавром сначала библейской истории и греческого языка, потом Священного Писания, а М. В. Тихонравов был назначен во Владимирскую семинарию преподавателем философии в среднем (как тогда называли) отделении. Еще бывши студентами, они близко сошлись друг с другом и между ними возникла самая тесная дружба, основанная на истинно христианских религиозных началах, которую, по вступлении на службу в разных местах, они продолжали поддерживать частою перепискою.
1847 и 1848 годы были последними годами моего обучения во Владимирской семинарии, в которую М. В. Тихонравов явился преподавателем; мне пришлось познакомиться с ним и даже некоторое время жить с ним вместе. Его отношения ко мне были отношения старшего брата к младшему, или, вернее, если принять во внимание его духовную опытность и мою юношескую незрелость, отношения отца к сыну. И так как он был человеком искренно и глубоко религиозным и притом обладал в высокой степени даром совета и рассуждения, то влияние его было весьма благотворно. Он вел со мною частые откровенные, дружеские беседы. Припоминаю, как в одну из таких бесед он сказал мне, указывая на свою постель: "Знай и помни, друг Никола (по моей тогдашней моложавости, не соответствовавшей и моим годам, он, как потом и отец Феодор, в дружеских беседах часто называл меня этим ласковым уменьшительным именем), -- знай и помни, что это ложе -- девственное ложе!" И это была несомненная истина -- он жил и умер девственником. Вместе мы ходили в церковь, и большею частию в древний Успенский собор, к которому он питал особенное благоговение; здесь я был очевидцем его глубокой религиозности, видя, как в торжественные моменты службы слезы лились обильным ручьем по его лицу. В беседах со мною он, разумеется, нередко говорил об отце Феодоре, о своей дружбе с ним и читал мне некоторые из его писем. Помню, что в последних письмах отец Феодор просил Михаила Васильевича приобрести и прочитать со вниманием книгу Гоголя "Избранные места из переписки с друзьями", чем приводил его в недоумение, так как он не знал, что тогда отец Феодор был уже занят составлением сочинения о произведениях Гоголя, именно по поводу его "Переписки".
Замечу кстати, что время, когда я учился в семинарии, было почти то самое, которое описано в пресловутых рассказах о бурсе Помяловского, Ростиславова, Беллюстина и других, -- и должен, по совести, сказать, что тех ужасов, безобразий, жестокостей и бесчинств, какие изображаются у этих авторов, и подобия не видел я в нашей семинарии ни между учениками, ни в обществе наставников. Правда, такие идеальные личности, как М. В. Тихонравов, составляли исключительное явление, -- правда, что между наставниками встречались и такие, которые являлись на послеобеденные уроки с заметным душком изо рта или возбуждали насмешку учеников своей ограниченностью, но это были также исключения, и весьма немногие; о большинстве же тогдашних начальников и наставников, начиная с ректора, архимандрита Евфимия {Скончался в сане епископа Саратовского.}, недавно скончавшегося М. И. Соколова, И. Н. Солярского, И. Т. Сердцева, В. И. Миловидова, сохранились у меня, как полагаю, и у моих товарищей благодарные воспоминания. Случалось мне бывать свидетелем и товарищеских "пирований" наставников, устроявшихся по разным случаям: собирался интимный единомышленный кружок, преимущественно воспитанников Московской академии; о картах не было и помину (думаю, что они не умели отличать туза от двойки); за стаканами чая, за скромной закуской велись задушевные беседы, большею частию об Академии, которая поистине была для них aima mater не на словах, а на деле; вспоминали об особенно уважаемых начальниках и наставниках -- архимандритах Евсевии и Евгении, о Ф. А. Голубинском, П. С. Делицыне, А. В. Горском; во исполнение апостольских слов: благодушествует ли кто, да поет, начинали обыкновенно петь, и все также воспоминая Академию и Лавру. М. В. Тихонравов особенно любил петь "по-академически" стихиру: "Славлю Отца и Сына силу и Святаго Духа пою власть" -- при этом я всегда видел бежавшие по одушевленному лицу его обильные слезы -- или "по-лаврски": "Преславная днесь видеша вси языцы". Пели и светские песни, как, например, известную песню рыбаков из "Аскольдовой могилы" [Имеется в виду опера А. Н. Верстовского "Аскольдова могила" (1835).]: "Гой ты, Днепр ли мой широкий"...
В 1848 году я назначен был в Московскую Духовную академию и до отъезда туда вакации прожил на родине. То был холерный год, и жилось тревожно. Из дому я писал Михаилу Васильевичу, и он ответил мне. Это было первое его письмо. Затем, в Академию, он писал мне нередко, так что за два года (до 1850 года, когда он скончался) накопилось у меня довольно большое количество его писем, тщательно сохраненных мною. Я приведу из них места наиболее характерные, в которых с особенною ясностию выразились и его отношения ко мне, и его тесная духовная связь с отцом Феодором, и его личные высокие качества {К сожалению, он не имел обычая выставлять на письмах дат, когда они писаны, так что привести их в строгий хронологический порядок довольно трудно.}. Вот что писал он мне на родину 5 июля 1848 года:
"Во Владимире холера ослабевает, но не совсем. Единый Он, Господь наш, знает, сколько еще будет тяготеть над нами гнев Его. Наше дело -- в смирении духа отдавать Ему все свое и тело, и душу, в послушании безропотно преклонять голову; Его дело -- поразить и еще пощадить нас.
Сегодня день преподобного Сергия, под особенное покровительство которого Промысл обрекает и тебя. Всею душою моею желаю иметь в тебе ближайшего молитвенника пред угодником Божиим. Как приятно одно представление, что твоя молитва и о мне в иной раз будет сливаться с молитвою друга-брата моего отца Феодора! Неисчислимы блага, которые Господь даровал мне по ходатайству великого отца нашего -- Сергия. Крепко верую, что ты сподобишься еще больших благ, как достойнейший меня.
Да, время идет, и очень скоро, при всем нашем унынии в настоящую пору. Не увидим, как может приблизиться и 10 августа, когда ты должен будешь явиться во Владимир, если только не ранее. Авось увидимся; а хотелось бы в мирной, уединенной с глаза на глаз беседе провесть с тобою хоть час времени.
Холеры много не бойся. Не оставайся в праздности -- лучше идти в церковь и помолиться, чем сидеть да толковать о холере. Вообще, деятельность укрепляет душу, тем более благочестивые упражнения, особенно молитва. Ты это знаешь и сам. Умственными занятиями себя не изнуряй. Не бойся экзаменов.
От отца Феодора не получаю никаких известий. Огорчен этим. Семен Григорьич {Вишняков, студент XVI курса, из воспитанников Владимирской же семинарии. Скончался, будучи протоиереем в Москве.} оканчивает курс с великою честию -- поставлен под 4 No. Помни, что за добро и бескорыстное усердие Господь всегда благословляет нас успехом сверх нашего чаяния".