Во Владимире мы виделись и побеседовали. Михаил Васильевич напутствовал меня в Академию благословениями, благожеланиями, наставлениями. Рекомендательного письма к отцу Феодору не дал, так как тот и без этого уже знал меня и ожидал. 14 августа под торжественный звон колоколов, призывающих ко всенощной накануне праздника Успения Пресвятой Богородицы, вступили мы во врата Лавры преподобного Сергия: незабвенное время! Явившись по начальству на другой день, я поспешил к отцу Феодору. Он поразил меня своей кротостью, простотой и радушием. Верно изобразил его профессор Знаменский в своей "Истории Казанской академии":
"Это был маленького роста, очень худой, изможденный, почти бескровный монах с крупно развитым черепом, постоянно улыбающимся, милым лицом и каким-то мечтательным взглядом больших ясных глаз. Он весь жил возвышенною, все обнимающею идеею Единородного Сына Божия, Который есть жизнь всего мира, Агнца, принявшего в существо Своего Я все человеческое и все освятившего и искупившего кровию Своего заколения. Он говорил всегда с величайшим одушевлением, горячо, нервно, с неровными интонациями голоса, доходившего то до шепота, то до вскрикивания и поминутно срывавшегося от слабости дыхательных органов, причем то останавливался от недостатка слов для выражения своей высокой и трогательной идеи или как бы в услаждении ее созерцанием, слегка похлопывая кистями рук одна о другую, то вдруг начинал быстро-быстро выбрасывать и развивать одну мысль за другой в порывистых выражениях, хватая собеседника за руку выше локтя или держась за пуговицу на его груди и нервно теребя ее, как будто в гневе или сильном испуге... Во время своих разговоров, наставлений, лекций он совершенно забывал и время, и свои силы и говорил до изнеможения, стараясь влить в душу собеседника всю свою мысль и всю свою любовь к Единородному"".
Вот такие-то именно речи отца Феодора, в которых раскрывал он свои возвышенные идеи, свое учение о Христе -- Искупителе грешного мира, часто приходилось мне слышать, посещая его. В изложении этих мыслей он затруднялся иногда недостатком вполне ясных и точных выражений, что столько мучило его, особенно когда он примечал, что вследствие этого недостатка я не вполне понимал его, -- тогда-то доставалось действительно и пуговицам моего сюртука, и рукам, и груди. Со мною он откровенно говорил и о своем личном состоянии, о своих огорчениях и немощах и однажды с особенным волнением сказал, что не мог бы и жить, если бы не имел возможности часто приобщаться Святых Тайн за службами, которые обыкновенно совершал в лаврских церквах, где служатся ранние обедни. Сообщил он мне и о своих, тогда никому не известных, трудах по раскрытию сокровенного духовно-нравственного смысла сочинений Гоголя, начиная с его "Мертвых душ", и особенно в его "Переписке с друзьями", даже читал мне некоторые отрывки этих работ своих.
После первых же свиданий моих с отцом Феодором я написал о нем Михаилу Васильевичу. Он отвечал:
"Добрый мой, -- хочется называть Количка, как называл тебя, помнится, брат твой Ваня {Брат мой, Ив. Ив. Субботин, был студентом XVI курса -- здесь и знал его М. В. Тихонравов; скончался на 2-м году академической жизни (1845 г.).}. Здравствуй!
Спасибо тебе за скорое известие о своем положении. Я занят был твоею судьбою; особенно не знал, что и подумать о долговременном молчании отца Феодора. Все обстоятельства и впечатления твои при встречах с ним были именно таковы, каких я ожидал. Знаю наперед все, что будет испытывать твоя еще невинная душа от дружеского союза с моим добрым отцом Феодором. Требуй от меня советов; по своей опытности сумею дать их: долго, долго изучал я его душу и, признаюсь, знаю его, как себя, если не более. Моя душа как будто живет в его, и вот довольно сказать мне одно обстоятельство, и я прочитаю мысли и расскажу заочно движение души и тела, с какими отец Феодор встретит это обстоятельство. Да, знаю я его хорошо. Смотри, голубчик, береги его. Когда сердит будет, молчи, пройдет все; не навязывайся с нежностью своею, когда он холоден, говори о посторонних материях, даже реже спрашивай, что с ним, отчего не весел, что задумался. В иной раз можно предложить и эти вопросы; но по большей части и я, имевший полное право делать их, не достигал цели или с большим трудом достигал. Главное -- люби его и молись за него. Спрашивай, когда он лучше может принимать тебя. Некоторые места из моих писем можешь ему прочитывать, как и я некогда прочитывал тебе из его писем. Может случиться, что к тебе написанное не попадет в письме к нему: значит, вы можете восполнять взаимно пропуски мои.
Что твои экзамены? Сдавай их хорошенько. По письму твоему вижу, что ты озабочен. Не бойся; будешь принят в хороших.
Господь да будет всегдашним помощником в трудах. Молись Богу более всего о даровании тебе смирения и любви; старайся подавлять в себе всякое завистливое чувство горевания, люби истину и добро, в ком бы они ни проявлялись. Всех даров принять мы не можем -- каждому свой. Услаждайся даром Божиим в других и берегись зависти: она отымет у тебя и твои собственные дары. Будь аккуратен и в жизни, соблюдай правильность в издержках, чтобы всегда было у тебя 10 копеек за письмо заплатить. Отец Феодор тебя этому научить не может: он сам много страдает от своей неаккуратности по экономии и, кажется мне, неисправим будет во всю жизнь.
Ну, добрый Николя, прости доколе. Все, что только тебе нужно иметь, готов тебе доставить при первой возможности. Пиши ко мне чаще. Радехонек я был, когда получил твое письмо.
Тяжело не получать писем от отца Феодора. Гневаюсь на него: попроси прощения и снисхождения к моему нетерпению.