Верую и исповедую, яко Иисус Христос есть Сын Бога Живаго, пришедший в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз.

Милость Твоя, Господи, поженет мя вся дни живота моего.

Уповающий на Господа, яко гора Сион, не подвижится вовек.

Аз с вами есмь во все дни до скончания века.

Прости, дружок; не забывай миролюбца М. Т.".

Между тем кончились наши экзамены. Я был принят в Академию в числе первых. Начались академические занятия, и я стал привыкать к своему новому положению. Обо всем я писал Михаилу Васильевичу и от него получил ответ. Приведу из него некоторые отрывки. В октябре 1848 г. он писал:

"Письмо твое давненько получил, а отвечаю только теперь. Ты любишь меня, Николя, -- и крепко, признательно, братски любишь: ей, благодарю Бога за твою любовь, и в свободные часы, в тишине уединения, когда остаюсь сам с собою, наслаждаюсь твоей любовию, как одним из даров небесной благости ко мне, не достойному ничьей любви. Люблю думать о тебе, вспоминать всю прежнюю жизнь нашу, представлять твое лицо, походку, одежду и все. Часто воображаю себе, как вы вдвоем, от сердца к сердцу, беседуете сладце с милым моим голубчиком отцом Феодором. Хотя бы раз невидимкою явился на вашу беседу. Блаженны вы оба, и я становлюсь спокойнее, когда представляю вас вместе: один для другого пригодитесь. Желаю только тебе, дружок, любить всегда отца Феодора -- люби, люби и без конца люби.

Рад я, что ты мало-помалу привыкаешь к своей жизни. Говорят: время проходит незаметно; так и будет до окончания курса, если только враг не посеет в тебе мыслей недовольства на настоящее твое положение. Страшись роптать на свою судьбу: что бы ни случилось, терпи и благодари Бога.

Дел теперь у меня поубавилось. К классам готовлюсь без труда -- прекрасно я делал, когда в первый раз имел усердие порядком готовиться к классам: теперь по углаженной дорожке иду. Ученики мои не так исправны, как прежние. Часто ссоры; выговариваю, показываю, но благодарение Господу за то, что не выхожу из пределов благоразумия и крепости. Из всех лучший, о котором сердце мое радуется, -- бурсачок-малютка Певницкий. Может быть, ты помнишь его {Ныне известный профессор Киевской Духовной академии В. Ф. Певницкий. Я, несомненно, помнил его, и при мне он был учеником низшего отделения семинарии, когда я был в высшем. И его учитель словесности в низшем отделении А. И. Розов тогда говаривал мне о нем: "Это у меня гений".}. До смерти жаль расставаться с ним, если только придется {Имеется в виду предполагавшийся перевод его преподавателем в богословский класс.}. Есть и другие хорошенькие. Твой возлюбленный мальга Ал. Остроумов у меня же. Я чуть не засмеюсь в классе, когда представлю, как ты, бывало, поддразнивал его; молод еще, а может, исправится. Главный недостаток в настоящих моих учениках -- бездушность. Ох, как тяжело добраться до сердца, до искренности; а хочется первее всего положить это основание в душе их. Помолись угоднику, чтобы поминал стадо, еже собрал под мое руководство. Право, иногда плачешь и скрываешь слезы, так иное не полюбится в учениках! Дай только, Господи, слезы: пусть ими возделывается душа моя и их...

Из письма твоего я узнал, что Соловьев принят низко {Мой товарищ по Академии В. И. Соловьев. Кончил курс первым кандидатом; после долгого священствования в Иванове-Вознесенске принял монашество и скончался в Москве, состоя архимандритом Высокопетровского монастыря.}. Знаешь ли, что мне пришло в голову? -- непременно заставить тебя помогать его восхождению, т. е. возбуждать в нем охоту к трудам, расспрашивать об его занятиях по сочинениям, советовать, как ему лучше сочинять. Честь нашей Семинарии должна быть поддержана нами. Как хочешь, а об этом подумай. Во время прогулок можно говорить с ним и советовать ему то и другое. Возьми на себя труд попытаться войти с ним в дружеские размышления. Вот мой совет или, лучше, приказание. Всем, чем можешь ему помочь, помогай. Друг об друге, а Бог обо всех.