Моему почтеннейшему другу отцу Феодору передай почтение. Не лишай меня своих молитв".
На Святки я уезжал на родину и оттуда писал Михаилу Васильичу, причем откровенно признался ему в одном излишестве, допущенном мною на пиру у богатого купца, и просил у него прощения. Михаил Васильевич отвечал следующим письмом, замечательным по горячности и глубине чувства.
"Получил твое письмо, в коем ты просил у меня прощения. Точно, мой милый Николя, мне грустно было, тяжело до высшей сердечной скорби слышать о твоем поступке. Ну, да так тому и быть; боюсь только, чтобы тебе не забрались в сердце семена страсти. Берегись.
Спасибо тебе за добрые чувства ко мне. Дай Бог, чтобы мне быть для тебя полезным во всю жизнь. Рад-радехонек служить любящим меня всем, даже жизнию моею. Прошу только помогать мне в любви своею молитвою. В последнее время я как-то охладел к Богу и нередко предаюсь унынию и расслаблению духовному. Брате! Возмогай ты о Господе! Силы твои еще юные, неутомленные, неиспорченные, как мои. Старею я во всем, ослабеваю, черствею -- видно, таковым уже суждено быть мне по законам нашей природы. А ты еще свеж, юн, жив. Береги дары юности твоей; употребляй их во благо свое и в радость нашу. Паче всего украшайся благонравием, благородством сердечным, кротостью и смирением. Я готов плакать, когда почему-нибудь приходит на мысль, что ты теряешь нравственно. Утешь, брат, своим душевным богатством нищего. Я рад, когда вместо себя вижу других добрыми -- особенно возлюбленных мною. Зато как тяжело бывает, когда видишь падения их. Ох, тяжело! Многих слез стоят мне падения некоторых, связанных со мною узами родства или дружбы. Не увеличивай же и ты моих горестей своими худыми поступками в каком бы то ни было роде. Ты меня чтишь, как брата: хорошо -- пользуясь этим усвоенным братством, приказываю тебе не на словах только быть послушным меньшим братом, но паче всего на деле. Добрые чувства не в словах, а в силе их. Послушай же своего брата {Разумел здесь Михаил Васильевич покойного брата, а отчасти, может быть, и самого себя, как бы предчувствуя свою близкую кончину.}, как бы из могилы тебе вещающего: "Коля! Ты один теперь оставлен на радость и подкрепление стариков-родителей; я давно уже не с вами; рано взяла меня смерть; рано увял я, не успел расцвесть духовною жизнию и порадовать родителей и тебя, мой голубчик! Так судил Господь. Щади же ты себя, радость родителей, -- не умирай так же рано. Они не вынесут твоей смерти. Гроб их, пожалуй, пойдет за твоим. Весь почти свет в глазах у них -- это ты. Смотри же, Коля, не убивай предварительно своих сил, своего здоровья душевного и телесного. Знаешь, что разрушает здоровье: берегись всего этого, как яда, и особенно теперь, когда не обладают тобой худые привычки и страсти". Так от лица покойного взывал и я к тебе. Слова всегда не в состоянии выразить всей глубины благожелания; по крайней мере, ты видишь, что я очень, очень неравнодушен доколе к тебе, не считаю тебя чужим себе, а родным, привившимся как-то к самой груди. Так, Николя, чувствами не шути и моих слов не презирай: тебе будет грех, а мне жестокая печаль. Прошу тебя: во всю жизнь держись тех правил, какие ты слышал некогда от меня, будь им верен -- чувствую, что они изливались из моего сердца не без участия духовного просвещения. Когда я сам уклоняюсь от них, всегда страдаю, болею сердечно. Многое, может быть, ты услышишь вопреки им -- советую не принимать других наставлений, не уклоняться в ино благовествование. Дух человеческий горд, суетен, непокорен и нерелигиозен. Знаю, что и в Академии дышит он своим злым, отравляющим всякое доброе движение дыханием адским (современный дух), -- враг сеет и среди нас плевелы неповиновения власти, разврата, гордости, зависти, особенно холодности к религии и Церкви; западные вольные идеи -- семя антихристово, к несчастию, и в Духовной академии вскисает. Бойся этой закваски -- она хуже фарисейской: как раз разочаруешься во всем и сделаешься мертвым мертвецом, светлая будущность не будет радовать и окрылять твою душу к небесным надеждам. Да -- так много я разговорился об этом всем, не знаю сам, по какому-то бессознательному увлечению. Прости и всегда прощай нескладицу письма. Не умею писать письма по плану, а что на сердце есть, то и мое. Прости доколе. Много бы и много хотел говорить, но довольно на сей раз и сего. Не приведет ли Господь когда лично потолковать обо всем. Не гневайся на мое долговременное молчание и меня прости за него. Господь своею благодатию да покрывает твои преткновения! Прости".
В 1849 году отец Феодор, никогда не отличавшийся здоровьем, захворал, -- болезнь была и физическая и отчасти нравственная. Так как в Академии не было тогда хорошего, даже порядочного лекаря {Академическим доктором был тогда почтенный, весьма религиозный (кажется, масон) старец И. М. Высоцкий. Против всех болезней он предписывал как радикальное средство английскую соль.}, то он отправился для лечения в Москву, где имел радушный приют в Семинарии. В Москве находился тогда Гоголь, и отец Феодор, как величайший его почитатель, в это время познакомился и сблизился с ним, равно как с графом А. П. Толстым, у которого Гоголь жил и который, узнав отца Феодора, проникся великим к нему уважением, признавал его (и не напрасно) лучшим знатоком и толкователем Священного Писания. Их всех сближало, между прочим, знакомство с известным Ржевским протоиереем о. Матвеем Константиновским, к которому они питали полную преданность как к своему руководителю и наставнику {Отца Матвея знал отец Феодор, по-видимому, еще будучи тверским семинаристом, его родина -- Карачаевский уезд [Карачевский уезд -- ошибочно; нужно: Корчевский. Далее ошибочно говорится о смежности Корчевского и Ржевского уездов: между Ржевом и Корчевой -- около 200 км.] -- смежен с Ржевским. Мне он не раз говорил об отце Матвее с особым уважением как о человеке мудром и прозорливом.}. Беседуя с Гоголем, отец Феодор, конечно, сказал ему о своих работах по раскрытию смысла и значения его сочинений, и особенно его "Переписки с друзьями", и Гоголь ли изъявил желание познакомиться с этими его работами, или сам он пожелал познакомить с ними Гоголя, только именно в Москве понадобились ему для этой цели оставшиеся в его академической квартире тетради сочинения о произведениях Гоголя. По сему случаю он написал мне из Москвы следующее письмо:
"Дружок мой Николай Иванович.
Вы об мне слышали, конечно, от Ивана Ивановича {И. И. Побединский-Платонов, товарищ о. Феодора по академическому курсу, был тогда бакалавром библейской истории в Академии.}; могу сказать теперь еще то, что головная боль у меня миновалась. До тебя, Николя, вот какая нужда. Прошу покорно по получении письма отправиться к моему служителю, взять у него ключ от моей комнаты, вынуть из известного тебе короба известные тебе бумаги о Г... {Этот короб с бумагами стоял, как хорошо помню, на гардеробе в спальной отца Феодора. Как человек не от мира сего, он не заботился ни о порядке, ни тем паче о чистоте и убранстве своей квартиры.}, и именно как тетради, т. е. переписанное, так и листы, т. е. черняк; эти бумаги оберните получше сахарной бумагой и пришлите мне поскорее или по почте, или при какой-либо оказии. Если вскорости нет удобного к пересылке случая, то пришлите по почте. Мне хотелось бы, чтобы вы послали по первой же, по получении моего письма, почте. После с вами разделаюсь за ваши издержки. В коробе, может быть, увидите некоторые бумаги Михаила Васильевича, не рассматривайте их, если не получите от него поручения прислать и эти бумаги мне. Прости, мой дружок Николя. Более не имею времени.
Больной И<еромонах> Феодор.
Вот и еще есть время поговорить с тобой, Николя! Здоровье мое, кажется, поправляется немного; даже жар внутри -- моя главная беда, -- по-видимому, уменьшается. Но духом я так же уныл и далек бодрости. Прошу тебя -- не помедли прислать мне бумаги, о которых говорил я выше. К отсылке приготовь их в моих комнатах, чтобы не знали их другие. Не поставь себе этого в труд.
Прости! Господь да благословляет тебя. Помолись обо мне Преподобному. Кланяюсь о. Савве {Савва, впоследствии архиепископ Тверской, был тогда студентом старшего курса (XVII).}".