Из письма этого видно, как заботился отец Феодор, чтобы сохраннее и секретнее дошли до него бумаги о Гоголе. В них содержались те самые "Три письма к Н. В. Гоголю, писанные в 1848 году", которые потом, в 1860 году, отец Феодор напечатал в Петербурге особою книгою {Изданы, по-видимому, в том самом виде, как имелись в тетрадях, -- третье письмо издано даже неоконченным, с таким замечанием: "Дело оставлено обстоятельствами. Свято-Троицкая Сергиева лавра. 1848 года" (с. 242). Затем следует в книге "Позднейшая приписка", служащая именно окончанием третьего письма.}. В предисловии к этой книге он говорит, что Гоголю читал некоторые "отрывки" из писем именно "по черновым тетрадям". Любопытно, что самого интересного в первом письме, именно последнего его отделения, где говорится о самой личности Гоголя, о начале и развитии его таланта (с. 59-69), отец Феодор, как сам замечает в книге, не читал ему: "Ничего из этого отделения не было читано Гоголем, хотя и были разговоры с ним о его личных обстоятельствах". После этого (в 1850 году) Гоголь был в Лавре и в сопровождении отца Феодора посетил Академию [По сведениям В. В. Крестовоздвиженского (см. в наст. изд. его "Заметку"), Гоголь посетил МДА 1 октября 1851.]. В студенческих комнатах мы приняли его с восторгом: скромный, застенчивый, он мало говорил; но остались в памяти сказанные с особенным чувством его слова: "Мы работаем у одного Хозяина", -- т. е. и светский писатель, и питомцы духовной школы должны одинаково трудиться в честь и славу имени Христова. Драгоценный завет, совсем забытый в настоящее время {Об этом посещении Академии Гоголем отец Феодор упоминает в предисловии к "Трем письмам": "Ему (Гоголю) случилось быть в одном из высших духовных учебных заведений. Студенты приняли его с восторгом. И когда при этом было высказано Гоголю, что особенно живое сочувствие возбуждает он к себе тою благородною открытостью, с которою он держится в своем деле Христа и Его истины, то покойный заметил на это просто: "Что ж? мы все работаем у одного Хозяина"". Это обстоятельство о. Феодор привел, отвечая на вопрос, слышанный им по поводу его сношений с Гоголем: "Зачем духовному человеку вмешиваться в дела и запутанности мысли и литературы светской", почему и прибавил: "Итак, вот и светский человек не хотел отделять своего дела от благодатного владычества Христова; тем более служителю Христовой благодати свойственно и должно служить распространению благодатного осенения на все, сколько возможно" (с. 5-6).}.
О болезни отца Феодора и об отъезде для лечения в Москву я, разумеется, писал Михаилу Васильичу, и он отвечал мне:
"Крайне жаль мне отца Феодора; знаю, что и ты неравнодушно смотришь на его болезнь. Зачем ты не написал мне, в чем состоит его болезнь физическая, -- моральную я знаю. Как-то Господь устроит пути его? Он несет крест, тяжелый крест. Как монах он крепко подвизается против внутреннего зла, которого мы с тобою даже и не видим в себе. Не думаю, чтобы всемощная благодать оставила его в добычу немощам. Хочешь веровать, что искушение с ним пройдет и он возрадуется о Господе. Спаси его, Царь Небесный! Спасибо ему -- он прислал мне письмо доброго сочувствия ко мне: чуть не со слезами я читал и перечитывал его. Что-то он теперь чувствует? Жду с нетерпением его письма. Не престанем молиться об нем.
Ты как поживаешь без него, голубчик мой? Не скучай, занимайся делом. У вас теперь начались, думаю, и повторения {Пред существововашими тогда рождественскими экзаменами.}.
Если будет время свободное, пиши; если нет, не надсажай себя: мы и в молчании понимаем друг друга. Так ведь?
Твой всегдашний доброжелатель и брат о Господе М. Т."
Когда же по окончании экзаменов я занял очень высокое место в списке студентов и известил о том Михаила Васильевича, он писал мне:
"Благодарю тебя за твои успехи в Академии. Они меня радуют, как бы собственные. Желаю видеть в тебе умного студента, но вместе и доброго христианина. Господи, дай мне по моему желанию. Но постигал ли ты, Николя, и в Академии, что вся тайна наших успехов заключается в добром сердце, в молитвенном соединении с Источником премудрости и смысла Подателем? А ведь так, брат мой. Думаю, что и твой успех, такой превосходный успех, зависел очень много от Бога. Так ли? Или тебе не хочется сознать бессилие своих способностей и малости трудов твоих собственно? Если так, брось гордые мысли и по-прежнему живи, по-прежнему вверяй себя, погружай в лоно любви Божией, по-прежнему в тишине и молчании украшай внутреннего человека, по-прежнему будь предан религии, Церкви, искренно почитай начальников. Брат! Умоляю тебя не принимать моих наставлений за скучную мораль: где дело идет по любви, там не место точению морали. Будь смирен и кроток сердцем, и всегда будешь успевать, всеми будешь любим и почитаем. А мне-то какая радость!
Я по-прежнему продолжаю ходить в собор молиться. Очень жалею по временам, что возле меня нет Николи, который, бывало, возгревал и мою молитву".
В 1849 году я был болен, и болезнь отразилась неблагоприятно на состоянии моего духа. Узнав об этом из моего письма, Михаил Васильевич не замедлил явиться снова моим добрым советником и утешителем. Он писал: