"Спасибо тебе, всегда спасибо за добрые чувствования. Не взыскивай, дружок мой, на моем долговременном молчании; помни только, что ты никогда не забыт мною в молитвах, как и Ваня твой, папа и другие. Чем могу, тем и услуживаю.

Крайне жаль мне, что твоя болезнь заразила твое сердце расслаблением, -- ты уныл был. Думаю, что это уже и прошло. Но, во всяком случае, на такие обстоятельства душевные взирай с покорностью Промыслу и терпи. Болезни телесные сопровождали мою жизнь студенческую и доселе еще не отвязались от меня -- тебе это известно; но с ними связывались и болезни душевные -- и это знаешь. Но вспомни, что я редко бросал дело, еще реже роптал на Бога: бойся и ты выпускать дело из рук и, особенно, ропотных чувствований. В твои годы хандрить -- глупость. Сердиться на болезнь за то, что она мешает делать дело, весьма естественно, особенно студенту с честолюбием, каков и ты; но послушайся меня, выкинь из сердца свой задор, свою самость, и ты будешь много спокойнее. Что делать, когда болезнь не дает нам действовать, как бы хотелось? Тут есть особенное намерение Промысла, и мы виноваты разве в том только, что дозволяем себе развить болезнь. Не бойся же, дружок, своих немощей, сознавай их так, чтобы из глубины твоего сознания возникала для тебя укрепляющая, освежающая и ободряющая душу и тело благодать Божия. Может быть, для обуздания твоей мечты о себе Господь и допустил несколько поболеть. Пусть другие делают, и много делают, -- всех не опередишь, со всеми нельзя уравнять себя по своим силам и здоровью. Что сделаешь, то и твое. Не рвись, не надсажайся, не ревнуй с завистью. Прошу тебя, умоляю даже -- избегать подобных чувств. Твои дела, право, пойдут прекрасно без таких нехристианских раздражений. Есть у тебя наставник -- отец Феодор, приди к нему, спроси его совета и ободрения в немощах душевных, не стыдись раскаяться ему в слабостях своих -- он тебя примет с любовию. Он тебя любит и очень хвалит, любит как родного и хвалит как доброго и умного юношу, хочет с тобою ладить. Чего ж, дружок, тебе еще хотелось бы? Смотри, о тебе еще много промышляет Отец Небесный. Пользуйся дарами Его милости, не унывай и действуй на радость родных своих и нашу. Молись же, больше молись о мире твоего сердца -- о том, чтобы заботы твои и рвения не были растворены горечью завистливого честолюбия. Да, Никол я, смотри на себя в этом отношении внимательнее: гибельно хандришь от неудовлетворенных гордых надежд. Если бы Господь привел тебя кончить курс хоть последним магистром, вот и великое благодарение Богу! Выше этой мечты (а если можно, и ее не имей) не поставляй ничего. Так вот что на первый раз, вскоре по прочтении твоего письма, удалось мне высказать тебе. Прости за наставления, если в них что-нибудь есть невпопад или обидного, люби не лицемерно.

Мои дела идут порядочно. Экзамены сдал; получил благодарность от отца ректора. И было за что: ученики отвечали хорошо. Владыка {Преосв. Иустин Владимирский.} на послужном списке дал аттестацию для меня приятную, спасибо ему: "По особенному благонравию и благоуспешной ревности очень надежен". Разговорился с отцом ректором о моем монашестве -- не знаю, как он узнал мои намерения, весьма еще нерешительные. Сказал отец ректор: "Благое дело сделал бы, когда бы решился идти в монахи". Спасибо ему за добрые слова; мудрено только исполнить его желание мне -- об этом знает моя душа".

Перед Святками 1849 года, на которые, по обычаю, я собирался отправиться домой к моим родителям, Михаил Васильевич писал мне в ответ на мое письмо:

"Голубчик Николя! Очень, очень хотел бы взглянуть на тебя и братски обнять. Будем молиться Господу, да не оскудеет вовсе любовь, источник святой дружбы. Ах, как тяжело бывает жить без любви! Если живы будем, постарайся устроить поездку через Владимир. Много я виноват и против отца моего Феодора. Попроси у него прощения за то, что худыми письмами омрачаю его душу. Да благословит его Господь всяцем благословением! Как бы хотелось еще раз взглянуть и на него! Но, верно, я недостоин этого.

Да будет над тобою мир Божий, да освятит твое сердце Господь Своею благодатию! Брат, не оскудевай в любви, не развращайся мнениями века сего; не отвечай безумным по безумию их; храни в своем сердце от всякого призора человеческого посеянное в тебе по милости Божией. Крепись!".

В другой раз он писал мне:

"О своей жизни не знаю, что тебе сказать. Узнаешь об ней немного из письма к отцу Феодору. Живу постоянно связанный делом. Это хорошо; но неопределенность моего положения тяготит меня. Я всегда при выборе жизни вступаю в великую борьбу своих помыслов. А пора бы уж решить дело. Слава Богу -- вот уж три года прошло по окончании курса в Академии! Хорошо бы выйти во священника; но не знаю, допустит ли меня Господь за мое, известное мне, великое окаянство. Ну подождем еще, что Господь даст.

Как ты поживаешь, возлюбленный мой дружочек! В настоящую пору я за тебя боюсь, боюсь, не омрачил бы дух века сего твоей чистой доселе души, не поселил бы в тебе антихристова семени, не развратил бы твоей веры в Господа и любви к Нему. Ты становишься холоднее прежнего, недовольнее положением вещей. Это худо. Соберись с своими силами и воспрянь от мрачного сна душевного. Наша любовь к другим один имеет источник -- веру и любовь к Богу".

Тогда уже начавшееся и у нас время всяких вольнодумств, теперь доведенных до уродливейших крайностей, очевидно, весьма заботило Михаила Васильевича, наполняло грустью его сердце, внушало, и справедливо, тяжкие опасения за будущее: потому-то он и заботился так предохранить меня от этого, как называл он, "антихристова семени", за что я обязан ему глубокою благодарностью. Что же почувствовало бы его сердце, как терзалось бы оно, если бы ему суждено было дожить до наших печальных дней, когда повсюду (даже и в нашей духовной академической литературе) видится уже не произрастание только или цветение, а и горькое плодоношение этого погибельного семени? Но Господь смиловался над ним, избавил его от дальнейших тяжких испытаний и скорбей.