Возвращаясь на бивак, я увидел толпу народа, окружавшую мою палатку. Ждали моего возвращения. Оказалось, что принесли только что покусанного крокодилом солдата, и раненый был так перепуган, что лицо его казалось зеленоватым. Он купался вместе с товарищами, и крокодил, схватив его пастью поперек всего тела, потащил под воду. При виде этого солдаты подняли крик, и крокодил выпустил свою жертву. На плечах и на груди у солдата было 12 глубоких ран, нанесенных как будто острыми зубцами пилы. Раненый жаловался на то, что у него болит сердце, и думал, что укус крокодила ядовит. Я зашил ему раны и наложил 32 шва. [Через несколько дней он выздоровел]. В этом месте реки довольно много крокодилов. Один из наших солдат погиб во время купания, и мы после этого не решались больше купаться.

7 марта. Отряд двинулся на юго-запад по направлению к Мену. Ведут нас два иденича, которых мы взяли в плен 5 марта. Степь, по которой мы идем, изобилует дичью, иногда из-под ног вырываются дикие козы и как сумасшедшие скачут вдоль всей нашей колонны. Я убил одну большую газель. Величиной она была с небольшого быка, а скакала с легкостью серны, длинным широким махом кровной скаковой лошади. Шерсть на ней была светло-желтая, морда бычачья и такой же хвост, рога витые, довольно прямые. Я отрубил шашкой одну из задних ног газели и, взвалив ее на плечи оруженосцу, отправился догонять отряд, ушедший, пока я охотился, далеко вперед.

Около 11 часов дня мы нашли воду в русле пересохшей реки, выкапывая в песке ямки. Отсюда местность стала подниматься. Мы перевалили через несколько горных отрогов и наконец около 3 часов дня вступили в первое поселение Мену. Дома здесь расположены группами, и каждый хуторок окружен невысоким забором, промежутки засеяны машеллой и кукурузой; в долинах паслись стада коз и баранов. Жители разбежались при нашем приближении. Солдаты рассыпались по усадьбам в поисках за мукой и зерном, пополняя истощившийся за эти дни запас продовольствия. Несколько туземцев попались в плен, и их привели к расу для снятия допроса. Они принадлежали к племени иденич, тому же, что и Джуфа, и ни по типу, ни по языку не отличались от них, только женщины были не так обезображены и нижняя губа у них, хотя и проткнута, не была так широко прорезана, как у женщин земли Бенемане.

В числе пленных находился и царек этой местности -- Бесела, большой дряхлый старик, одетый в накинутую через плечо бычачью шкуру и с тяжелыми железными браслетами на руках. Окружающая местность была ему совершенно неизвестна, и он никогда не слыхал про озеро на северо-западе или на юго-востоке. Далее к югу местность была, по его словам, совершенно пустынна, и люди там не жили. Когда его спросили, видал ли он когда-нибудь европейцев -- гучумба, то он, к нашему большому удивлению, ответил, что они находятся совсем недалеко от нас, на южных границах его земли. Пленные женщины тоже видали их, а одна только вчера возвратилась оттуда, выменяв муки на нитку бус. На вопрос, сколько среди них белых людей, они сказали, что все белые, -- вероятно, потому, что все одеты в белые одежды, -- а на вопрос, много ли их всех, они показали на бивак одного из наших полков.

Весть эта была настолько важной, что главнокомандующий немедленно созвал своих начальников частей, чтобы сообщить им ее. Неизвестно было, кто эти европейцы: может быть, это был отряд английских войск майора Макдональда, который должен был из Уганды выступить на север навстречу Китченеру [про неудачу его экспедиции мы в то время еще не знали], или какая-нибудь научная экспедиция. Во всяком случае, расу Вальде Георгису даны были совершенно определенные инструкции императором Менеликом, как действовать при встрече с теми или с другими европейцами, и поэтому было решено на следующий день идти туда, где они находились. В этот день было уже чересчур поздно и войска слишком утомлены безостановочным десятичасовым переходом и следовавшей за ним реквизицией, чтобы предпринять тотчас же дальнюю разведку, да и полагаться ночью на пленного проводника в совершенно неизвестной местности казалось рискованным.

Бесела согласился признавать над собой власть Менелика и вместе со всеми остальными пленными был отпущен на свободу; одного же из своих подданных он назначил состоять при нас проводником.

8 марта. До света разбудил нас сигнальный рожок главнокомандующего. Вперед высланы были разъезды. Отряд построил резервную колонну, все полки имели полное число рядов и отделили только самых необходимых людей в обоз. Впереди всех двигался полк фитаурари Атырсье, за ним, на 25 шагов дистанции, в затылок шел полк фитаурари Габро Мариама, затем, на той же дистанции, -- полк фитаурари Чабуде. В 100 шагах за ним, окруженный двумя полками азаджа [гофмаршала] Габре, следовал главнокомандующий, непосредственно охраняемый людьми своей личной охраны. Внутри кольца, образованного ими, несли впереди раса знамя; везли его палатку, литавры, вели его боевых коней, и оруженосцы несли его ружья. За полками азаджа Габро шел полк фитаурари Убье. Направо от раса, на интервале 200 -- 300 шагов, шли полки фитаурари Имама и каньязмача Алемнеха, а налево, на том же интервале, -- полки фитаурари Дубье и фитаурари Дамти. За резервной колонной следовал обоз, за ним -- арьергард, состоящий из очередного полка. Каждый полк был построен фронтом в несколько шеренг, причем впереди в каждом полку шли пешие солдаты [в 6 -- 10 шеренг], шагов на 15 дистанции -- конные [2 -- 4 шеренги], в промежутке между пешими и конными ехал командир полка. Глубина фронта каждого полка была около 40 -- 60 шагов. Ширина -- 50 -- 70.

Я любовался их стройностью, порядком и умением приспособляться к местности.

Замечательно искусно проходили части через теснину: передние, пробежав через нее на некотором расстоянии, вновь выстраивались. Делалось это так ловко и быстро, что середина колонны шла почти без задержки.

Около 9 часов утра мы поднялись на вершину гребня, у подножия которого, по словам проводника, должен был находиться лагерь европейцев. Но когда мы достигли вершины, мы увидели только засеку, окружавшую место их лагеря, да дымок от потухающего костра, свидетельствовавший о недавнем их пребывании.