После разведки 20, 21 февраля я сомневался в возможности большому отряду пройти через скалистое, маловодное плато прямо к озеру. Кроме того, мне казалось, что необходимо было бы, прежде чем оставить Мену, основательно разведать лежащую к юго-востоку и юго-западу местность.

Рас Вальде Георгис лучше меня знал состояние духа и сил своих солдат. Предпринимать теперь разведки частями отряда он считал бесполезным, заранее уверенный в их безрезультатности. Надо было двигаться вперед, не теряя времени, и, как бы ни было рискованно подобное решение, пользоваться той инерцией сил, которой обладало еще войско. Рас как опытный вождь знал те законы, которым повинуются человеческие массы, он чувствовал степень напряженности энергии своего отряда и предвидел, что остановка грозит для него, гораздо большей опасностью, чем неизвестность пустыни.

11 марта. На рассвете нас поднял, как всегда, сигнальный рожок; мы покинули поселения и, направляясь на юго-запад, вступили в пустыню. Вблизи от поселений попадался скот, брошенный прошедшей тут два дня тому назад английской экспедицией, а в нескольких часах пути от Мену в одном ущелье, над которым летало много обративших наше внимание хищных птиц, у ямы с водой мы нашли свежие кости и внутренности баранов. Тут, должно быть, отдыхала эта экспедиция днем после ночного марша с 8 на 9 марта.

В 11 1/2 часов мы нашли воду и стали биваком. Я произвел солнечное наблюдение и нанес на карту наше приблизительное астрономическое положение [Широту я вычислял по наименьшему из наблюденных зенитных расстояний, исправляя его на полудиаметр солнца, взятый из эфемерид. Долгота определялась графически на пересечении широты с азимутом, взятым на одну из ранее определенных гор на севере или на северо-востоке.]. Рас, живо интересовавшийся результатами наблюдения, прислал своего эльфинь-ашкера [пажа] с обычным вопросом: винтил ли я солнце? сколько чисел [т. е. минут или градусов] мы прошли? -- и просил принести показать ему на карте место, где мы находимся.

Я послал ему карту, сам же не в состоянии был двинуться и лежал в полном изнеможении в своей палатке. У меня начиналась лихорадка; к этому прибавился еще сильнейший понос от отвратительной пищи. Пшеничная мука уже несколько дней вышла, и мои ашкеры на небольшом каменном бруске сами мололи муку из добытого зерна. Это была, собственно говоря, не мука, и раздробленное зерно. Из нее мы пекли на железных сковородах пресные неквашеные лепешки, которые составляли основание нашей пищи. Мясо ели только в дни удачных охот или в населенных землях, если удавалось захватить козу или барана. Соли [Запас соли, который у меня был с собой, пропал в день перехода границы. Абиссинцы чистой соли в поход не берут, довольствуясь толченым красным перцем с небольшим лишь добавлением соли. Смесь эта называется дылых.] у меня уже давно не было, и благодаря этому мясо можно было есть только поджаренным на углях, обливая его немного желчью для вкуса. Вареное пресное мясо и суп из него были чересчур отвратительны. Вместо лепешек мы иногда ели поджаренные на сковородах зерна машеллы. Это замечательно красивое блюдо. Каждое зерно лопается на несколько частей, скрепленных около основания, и походит на белоснежную миниатюрную розу; оно вкусно, но вредно для желудка, так как шелуха раздражает его.

Ни консервов, ни вина, ни кофе давно уже у меня не было. Осталось несколько коробочек бульона [Magi] на случай болезни, которыми я теперь питался, да бутылочка коньячной эссенции, которую я подбавлял по несколько капель в кипяченую воду, подсыпал туда сахарину и пил вместо чая. На биваке мы с Зелепукиным выпивали по несколько кастрюль этого питья, избегая сырой воды; во время переходов пить воздерживались.

Неприятно болеть вообще, а в походе неизмеримо тяжелее, в особенности при таких условиях. Бесконечными кажутся тогда длинные переходы, мучительно считаешь каждый шаг мула, но не легче и по прибытии на бивак. Кровати с собой нет, травы тоже близко не добыть. Лежишь на разостланном прямо на каменистой почве брезенте, приспособляясь к торчащим под ним камням. Палатка маленькая, солдатская, сделана из скверного шитинга; солнце просвечивает. Температура 28 -- 29оR в тени. Духота страшная, обливаешься потом и ждешь не дождешься вечера. Наконец солнце заходит. Загораются костры -- наше освещение и отопление, лагерь утихает, становится прохладнее, но вот новая беда. Налетает ураган, валит палатку, и под проливным дождем промокаешь до косточки...

В этот день мы сделали семичасовой переход и стали биваком у подножия горы Буме, отмеченной мной со скалы 21 февраля.

12 марта. Мы выступили на рассвете, и рас выслал вперед разъезды искать воду. Местность, по которой мы шли, очень скалистая, острые камни резали босые ноги солдат и обивали копыта мулам. Между камнями кое-где скудная травка, местами выжженная, и низенькие деревца мимоз и акаций. Около 12 часов дня мы захватили; в плен несколько женщин племени тирма, живущего на возвышающихся на востоке горах. Они собирали здесь бобы одного дерева, похожего на акацию и называемого абиссинцами комора или рок. Фрукты коморы имеют вид стручков, внутри которых парные семена с мясистой оболочкой. Эти фрукты служат для приготовления кислого питья, и женщины, собрав их тут, относят в Мену, где обменивают эти плоды на зерно.

Пленницы слыхали про гучумба [европейцев], которые прошли, через их землю дней 8 -- 10 тому назад. Европейцы купили у их племени хлеба за бусы и взяли проводника до Мену.