4 апреля. Великая суббота. Отряд стоит биваком у р. Кибиша, а сборная команда по 10 человек от каждого полка при офицере отправлена в крепость Колу, чтобы привести оставшийся там отряд. С командой ушел и Мурута-Бабус. Он был бесконечно счастлив, когда узнал, что его отпускают на свободу, танцевал перед палаткой раса и пел, импровизируя на своем языке, в честь раса хвалебные песни. Главнокомандующий щедро одарил Муруту. Я тоже подарил ему рубашку, и мы трогательно распрощались. Удивительный это человек, терпеливый, выносливый, никогда не показывавший усталости и, несмотря на старость, замечательно веселый. Он был любимцем отряда, и солдаты называли его Комору ["царь" на языке шуро]. Во время переходов с ним всегда шутили, заставляя его, как попугая, произносить всякие ругательства, и Мурута, к общему удовольствию, охотно исполнял все это. Одно время он был болен. Это случилось как раз тогда, когда он был более всего нужен, служа нам проводником [14 -- 15 марта]. У него сделался понос, и он чуть ли не ежеминутно останавливал главнокомандующего, который ехал за ним, и всю походную колонну. Длинный, худой Мурута еще больше похудел, три дня ничего не мог есть, но, несмотря на это, никогда не жаловался и на все наши вопросы отвечал только "буши, буши", то есть хорошо.
Своим умом и понятливостью Мурута выделялся среди остальных переводчиков: в нем проявлялось несомненное превосходство расы горцев, к которой он принадлежал, над всеми остальными обитающими в этой местности племенами.
Со мной Мурута был очень дружен, называл меня не иначе как Бенти-Бабус, то есть "великий колдун".
На страстной неделе абиссинцы придерживаются самого строгого поста. В великую пятницу и великую субботу они ничего не едят и не пьют; в походе же отказываются от пищи и питья только в субботу. Я не хотел и в этом отставать от абиссинцев и тоже сегодня ничего не ел и не пил.
Так как на биваке мы должны были простоять несколько дней, чтобы дать время отряду, выступавшему из Колу, приблизиться к нам, я построил себе небольшой шалаш и перешел в него из моей низенькой изорвавшейся палатки. Не двигаясь, пролежал я целый день, обливаясь потом и с нетерпением ожидая прохладного вечера.
По войскам был отдан приказ, в котором солдатам приписывалось соблюдать на биваке чистоту и закапывать все отбросы поглубже а землю.
Рас прислал мне в подарок на разговенье большого быка. К заходу солнца мои ашкеры зарезали его рядом с моим шалашом и копошились, разделывая тушу, предвкушая прелесть разговенья.
В эту ночь наш отряд не спал. Всюду горели костры, и кто как мог приготовлялся встретить наступающий праздник. Уже несколько раз, проревели хором ослы -- петухи нашего отряда, но полночь все еще не наступала, и в ожидании ее солдаты сидели вокруг огней и тихо болтали; офицеры же при свете свечки, сделанной из сальника барана, вполголоса читали псалтырь или евангелие. Необычайно торжественна и, как всегда, полна ожиданий была эта ночь. Наконец из палатки раса раздался выстрел -- Христос воскрес! И по всему нашему биваку перекатом затрещала пальба и понеслись пронзительные радостные крики: "И-ли-ли-ли-ли". Мы похристосовались с Зелепукиным и стали разговляться молоком и мясом, мечтая о соли, которой давно у нас не было. Через несколько минут пришли от раса с приглашением меня на ужин.
5 апреля. Светлое христово воскресенье. Рас устроил большой пир всему своему отряду. Угощение, впрочем, было очень простое и состояло из пресных хлебных лепешек и парного мяса, которое абиссинцы после продолжительного поста поедали в неимоверном количестве. Мои ашкеры, например [их было со мной всего 11], успели за двое суток уничтожить целого быка. Васька тоже не отстает от них, и Зелепукин говорит, что он съел сегодня столько мяса, сколько нам вдвоем наверное, было бы не под силу. Живот у Васьки раздулся и сделался твердым, как дерево, но ему это видно не вредит: он весел, поправляется, и рана его зарастает. Зелепукин ходит за ним как нянька, кладет спать, рядом с собой, не брезгая тем, что Васька плохо ведет себя по ночам, и только каждое утро ругается по этому случаю.
7 апреля. Я ходил на охоту. На сыром песке русла р. Кибиша были свежие отпечатки львиных лап и носорогов, но, несмотря на поиски, я не встретил зверей. Накануне около нашего бивака бродили львы и зарезали у нас нескольких ослов и одну женщину. На ночь я отправился на охоту [В этой местности так много львов, что абиссинцы прозвали ее Яамбаса-Мьеда -- Львиное поле. Между прочим, крепость Колу они прозвали Ядагуса-Мьеда. -- Поле Дагусы [род хлеба], а устье р. Омо -- Яахья-Мьеда, т. е. Ослиное поле.]. С одним из моих ашкеров -- Арегауом -- мы влезли на дерево, прикрепив себя к веткам длинным ремнем, а к кусту привязали козленка. Как только стемнело, со стороны реки послышалось похожее на глубокие вздохи ворчание нескольких львов. Козленок заметался было, но не блеял. Мы напрасно прождали всю ночь: львы к нам не подошли. Утром, хромая на обе затекшие за ночь ноги, я вернулся на бивак и наскоро закусил.