На севере от места расположения нашего бивака приблизительно верстах в 15, виднелась высокая гора, на которую я нашел необходимым взойти для съемки местности; мне казалось возможным одновременно видеть как северные, так и южные известные мне вершины и "связать их между собой азимутами". Я решился это исполнить немедленно. На этот раз я не мог уйти без ведома раса, который приказал сопровождать меня конвою из 26 человек под командой офицера. Кроме них я взял еще трех моих ашкеров: Текла Георгиса, Абабу и Абто Селасье.

Перейдя р. Кибиш, мы по низменной степи, тянущейся вдоль р. Омо, направились напрямик к горе, которая оказалась гораздо дальше, чем я предполагал: только после четырех с половиной часов движения, в 10 часов утра, мы достигли ее подножия. Здесь высокая, очень крутая каменная гряда отвесно поднимается на 1000 метров над долиной р. Омо. По карнизам ютятся густые поселения туземцев. Вершина горы, по-видимому, сплошь заселена. Мы нашли тропинку, которая вела наверх, и стали подниматься. Солдаты мои очень неохотно следовали за мной.

Как только туземцы заметили нас, они огласили горы тревожными криками и воины их, вооруженные копьями и щитами, стали сбегаться в кучки, а женщины и дети спасались, угоняя скот. На уступе скалы в 100 шагах перед нами стоял старик и бросал в нашу сторону горстями пыль, что было, вероятно, заклинанием. Когда мы приблизились, старик спрятался за дерево. Я приказал Абто Селасье поймать его, и мой ашкер стремительно кинулся на старика и моментально обезоружил и взял его в плен. Дряхлый старик был ничуть не смущен этим и хладнокровно продолжал курить свою длинную трубку. Пленного мы повели впереди и двинулись дальше. Группа воинов около 100 человек, заняв узкий проход, загораживала нам дорогу. Я запретил стрелять и мы спокойно приближались. Когда мы были всего шагах в 50 от воинов, из их группы послышались возгласы: "Халио" [мир], я тоже отвечал им: "Халио" -- и, остановив отряд, сорвал пучочек тразы как доказательство моих миролюбивых намерений и вплотную приблизился к трем передовым туземцам. Они указали на старика, прося, по-видимому, отпустить его, что я и сделал. Затем я знаками объяснил им, что требую положить оружие, угрожая в противном случае убить их дуновением моего ружья. Они поняли и стали исполнять мою просьбу, а в кучке туземцев старые, более благоразумные и желавшие мира, заставляли силой повиноваться молодых -- пылких. Дорога теперь была свободна, и мы двинулись дальше. Моим солдатам показалось, однако чересчур опасным идти вперед, и они в один голос стали отказываться и просить меня ради бога Менелика и Вальде Георгиса вернуться обратно. Я не мог согласиться на их требования: находясь так близко от намеченной мною цели, для меня было бы слишком больно отказаться от нее. Вдобавок туземцы обходились с нами не особенно враждебно, и отступление казалось мне позорным. Я в резких выражениях стал укорять солдат, обозвал их мышами [самое оскорбительное для абиссинского воина выражение] и, кликнув моих трех ашкеров, решительно пошел вперед, сказав солдатам, что кто желает, может возвращаться к расу. Моя решимость подействовала на них, и солдаты, кто ворча, кто оправдываясь, нехотя пошли за мной. Не успели мы отойти и нескольких сот шагов, как только что умиротворенные, казалось, туземцы, стали вновь готовиться к враждебным действиям. Должно быть, партия молодых, отважных воинов взяла верх, и они, быстро прячась за камнями и деревьями, стали настигать хвост моего отряда. Впереди всех бежал горец громадного роста с украшениями из страусовых перьев на голове и тремя копьями в руках. Он был уже всего шагах в 50 от тыла и, высоко подпрыгивая, исполнял свой боевой танец и метил дротиком в одного из солдат. Медлить дольше было немыслимо.

Грянул выстрел. Гул его и вид убитого обратили нападающих b бегство. Мы пошли дальше, и, когда отдалились на значительное расстояние, вокруг убитого собралась толпа туземцев. Я видел в бинокль, как они рассматривали его рану и наконец, выкопав могилу, похоронили его. Другие, видевшие с горы эту сцену, были тоже устрашены ею и не смели напасть на нас. При нашем проходе они прятались за дома или, сидя на камнях в нескольких стах шагах от нашего пути, указывали нам копьями дорогу, когда у нас возникало сомнение, какую из тропинок выбрать, чтобы подняться на вершину. Чем выше мы поднимались, тем гуще становились поселения. Около одной группы домов мы сделали привал и напились чудного молока и густого кваса, которые раздобыли мои ашкеры.

В 12 1/2 часов я достиг гребня хребта. Я обманулся в своих ожиданиях: отсюда хорошо был виден юг, на север же горизонт загораживала высокая гора Сай, отстоявшая верстах в 15 от того места, где я находился. Тем не менее я остановился и стал наносить на планшет открывавшуюся отсюда местность и бусолью брать азимуты на выдающиеся точки. Более часа провел я за этим кропотливым занятием. Мои солдаты не переставали надоедать мне, торопя возвращением. На гребне не было видно ни одного туземца, а бивак отстоял часах в 6 пути. Мне оставалось только взять еще несколько азимутов на северо-восток, и я сказал солдатам, чтобы они потихоньку спускались со скалы, а я их сейчас догоню. При мне остались только Абаба, который держал мула и нес мою трехлинейку, Текла Георгис, Абто Селасье и старший в конвое. Передние уже отошли от нас на 100 шагов, а я брал еще последний азимут, как вдруг был удивлен поразительной переменой, внезапно происшедшей в окружающей местности. Безлюдные, казалось, кусты и голые камни ожили, повсюду виднелись черные фигуры вооруженных туземцев. Передние из них были теперь всего в каких-нибудь ста шагах от меня.

Положение наше было критическим. Мы были только впятером, ружей же всего четыре, патронов только по 30 штук на три ружья и сотня на мое и 50 на револьвер. Я лично в этот момент был безоружен, так как снял шашку и револьвер, которые мешали бы наблюдению, и они лежали в нескольких шагах от меня. В эту минуту мы были в полной власти туземцев. Удалившиеся вперед солдаты не успели бы вовремя возвратиться, уходить же теперь значило бы заранее обречь себя на верную гибель. Надо было быстро предпринять что-нибудь такое, что могло бы хоть немного задержать туземцев и дало бы время остальным моим людям подойти на помощь.

"Халио!" -- крикнул я ближайшему от меня туземцу, который, прячась за деревом, приближался ко мне, и пошел к нему навстречу, как был, только с планшетом и компасом в руках. Он остановился и, притаившись, тоже отвечал: "Халио", а его товарищи, удивленные таким оборотом дела, стали смотреть, что будет дальше.

Приблизившись шагов на пять к дереву, за которым был туземец, я остановился и стал манить его к себе. Мой противник нерешительно вышел из засады и подошел ко мне, говоря комору, то есть царь. Я протянул ему руку, и он на воздух поцеловал ее. Затем я сказал: "Дир" -- и, присев на корточки, заставил присесть туземца. Начались мирные переговоры, и время было выиграно. Я взял у воина копья и, объяснив, что требую, чтобы он положил их на землю, заставил его это сделать; затем стал звать других ближайших к нам, с любопытством глядевших на эту сцену туземцев, заставляя их класть предварительно оружие и затем целовать мне руку. Скоро собралось человек 20. Они сидели на корточках рядом со мной, я показал им компас, дал послушать часы и, наконец, подозвав старшего в конвое и приказав ему заместить меня в церемонии целования руки вновь приходящими туземцами, сам поспешил к своему оружию и надел его. Теперь на нашей горке было уже человек 15 абиссинцев, и нам пора было уходить. Крикнув несколько раз "халио" и "дир", мы, довольные тем, что все так удачно обошлось, стали спускаться с горы.

Но не успели мы отойти и сотни шагов, как вдруг сзади раздались громкие звуки труб и местность огласилась воем и боевыми кликами туземцев. Они нас окружили и, дико прыгая и "играя" [Копье подымают кверху и, направив в противника, приводят его в колебание быстрым движением руки.] своими дротиками, стремительно атаковали нас. Место боя было закрытое и очень неудобное для нас. На севере и западе росли густые кусты, к востоку горы круто обрывались, и тропинка наша извивалась по карнизам обрыва. Мы схватились за ружья и быстро стали отстреливаться, направляя огонь в передовых, которые падали всего шагах в 20 перед нами. Я выстрелил пять патронов трехлинейки и, пока Абаба заряжал ее, вновь выпускал десять патронов скорострельного револьвера Маузера. Трудно было промахнуться на таком близком расстоянии, и почти каждый выстрел попадал в цель.

Меткость нашей стрельбы произвела ошеломляющее впечатление на туземцев и остановила их натиск. Помогло нам в особенности то обстоятельство, что туземцы тут же подбирали и оттаскивали далеко назад своих убитых и раненых товарищей, потому что как бы ни действительна была наша стрельба, но мы были чересчур малочисленны и со слишком малым запасом патронов долго удержаться не могли. Всего шагов 20 оставалось туземцам добежать до нас, и мы оказались бы в их руках.