В революционном 1848 году Булгаков мечтает о "руководителе ростопчинского типа". В 1812 г. он служил при Ф.В. Ростопчине и до конца жизни сохранил благоговение перед своим начальником и покровителем. Но нигде в записках, включающих и несколько эпизодов-воспоминаний о 1812 г., Булгаков не упомянул о злосчастной судьбе М.Н. Верещагина, который был брошен Ростопчиным на линчевание толпе как изменник (впоследствии бывшего московского главнокомандующего мучила совесть и Верещагин являлся ему в видениях -- см.: Записки Дмитрия Николаевича Свербеева (1799--1826). М., 1899. ТА. С. 468.). Между тем, в "преступлении" Верещагина Булгаков мог увидеть нечто весьма близкое и знакомое. Так, московский обер-полицмейстер в 1812 г. А.Ф. Брокер сообщал в своих записках:

"Верещагин знал хорошо французский и немецкий языки; он прочитывал у сына почтдиректора иностранные газеты и журналы. Такое противозаконное (курсив мой. -- С.Ш.) дело производилось следующим образом: цензоры, прочитав журналы и отметя запрещенное в них карандашом, по одному номеру приносили в кабинет почтдиректора для просмотра; сын Ключарева брал их, может быть, не с ведома отца, и делился с легкомысленным Верещагиным" (Русский архив. 1868. No 9. С. 1430).

По службе почт-директор имел привилегию первым, еще до иностранной цензуры, прочитывать все получавшиеся московским почтамтом заграничные газеты и журналы. Здесь, конечно, один из главнейших источников широчайшей осведомленности Булгакова в том, что творилось в стране и мире; по той же причине он, не обладая особо выдающимся "выспренним умом", имел в московских и петербургских салонах репутацию образованнейшего человека. Под рукой, но, вероятно, не слишком конспирируя, Булгаков снабжал "запрещенной литературой" знакомых. Вот что пишет он, вспоминая П.Я. Чаадаева, который из "домашнего, русского Жобара", как Булгаков именовал его во время истории с опубликованием "Телескопом" "Философического письма", через полтора десятка лет стал его близким приятелем по Английскому клубу:

"Литература и Политика были его два любимые разговора. Он имел особенную страсть к статьям, кои цензура удерживала, и тогда он прибегал ко мне, восклицая: "Bonjour! Donnez moi la dernière Revue de Deux Mondes telle que Dieux l'a crée et pas celle qu'elle a été réduite par les hommes!" <"Добрый день! Дайте мне за последний день "Revue de Deux Mondes" в таком виде, в каком Бог его создал, а не в какой люди его превратили!">, или: "Qu'est ce que c'est que cette demi-page qu on a effacée en Journal du D é bats d'hier?" <Что это за полстраницы, которые изъяли из вчерашней "Journal du Débats"?">, или: "Donnez moi je vous prie Le Si è cle du 9 nov.; je vous préviens qu'il ne s'agit pas là de politique, cela ne vous intéressera pas. C'est à propos d'un livre religieux qui vient de paraitre et dans lequel on parle de l'église greque, je veux être en garde car je suis sure que le Mitropolitain me parlera de cet ouvrage" <"Прошу вас, дайте мне "Le Siècle" за 9 нояб.; предупреждаю вас, речь там идет не о политике, она вам не интересна {Газета, а не политика, которая, напротив, Булгакова живо интересовала. -- С.Ш. }, там говорится о появившейся богословской книге, в которой трактуются вопросы православной церкви, я должен быть начеку, ибо уверен, что митрополит будет говорить со мной об этом произведении">.

(XVI, 84)

Булгаков также широко обменивался ненапечатанными рукописями с ближайшими приятелями -- "огнедышащим библиофилом" С.Д. Полторацким, А.И, Тургеневым, П.А. Вяземским. В этом узком кругу Булгаков читал отрывки своих записок, причем В.А. Жуковский просил его завещать их ему. Вяземский настоял в 1857 г. на публикации в "Санкт-Петербургских ведомостях" мемуарного отрывка о графе С.С. Уварове в Вене в 1808 г. Читались (с осуждением) и строжайше запрещенные произведения лондонских агитаторов. Вообще, "самиздат" и "тамиздат", по современной терминологии, среди просвещенного общества тех патриархальных времен, были, по-видимому, распространены не в меньших (относительно) масштабах, нежели в интеллигентских и полуинтеллигентских кругах последних десятилетий советской власти. Так же, как и в 1960--80-е годы, отношение к запрещенной литературе зачастую становилось границей, разделяющей отцов и детей. Сын Булгакова Константин, известнейший повеса своего времени, после выхода в отставку еще в молодых годах расстроивший здоровье вином и разными нехорошими излишествами, с отказавшими служить ногами, передвигаясь на костылях в своей комнате, за стенкой улгаковского кабинета, предавался отчаянному вольнодумству. Не было "святого лица, предмета, вещи, обязанности, долга, к которым оказывал бы он малейшее уважение, но, напротив того, он над всем этим шутит, ему все равно, об ком бы ни говорили, нет изъятия ни для кого", -- с горечью писал отец. Здесь Булгаков сходился с Вяземским, чьи политические убеждения второй половины жизни, сформулированные в известном стихотворении 1866 г. "Тройка" ("Вот мчится тройка удалая, / Бакунин, Герцен, Огарев, / И "колокольчик, дар Валдая", / Гремит, как сто колоколов"), были ему особенно близки. Выразительно иллюстрирует раскол в семействе Булгакова следующее место из дневника (осень 1857 г.):

"Ольга вырезала из Полицейских газет и прислала мне следующее короткое объявление, которое напечатано уже, впротчем, в сегодняшней Северной пчеле:

Особые известия

До сведения правительства дошло, что проживающий в СПбурге отставной надворный советник Мухин читал в одном из здешних трактиров находившимся там лицам изданное за границею сочинение преступного содержания. Произведенным исследованием и собственным сознанием Мухина сведение это подтвердилось, а потому он выдержан под стражею и выслан из СПбурга в одну из отдаленных губерний под строгий полицейский надзор".

-----