Помимо этихъ мучительныхъ недостатковъ, заставляющихъ подумать о рано начинающейся жизни молодаго поколѣнія, Л. Н. Толстой въ повѣсти "Два гусара" съ небывалой до него силой и правдой охарактеризовалъ въ молодомъ Турбинѣ сухость сердца, какъ великую явку молодежи конца сороковыхъ годовъ. Куда шла азартная энергія отцовъ того поколѣнія, мы видимъ на монументальныхъ приключеніяхъ стараго Турбина. И при всей своей безшабашной безпутности онъ все-таки симпатиченъ своею сердечностью, своею человѣчностью въ другимъ. За то, при всей своей акуратности и благовоспитанности, при всей своей причесанности и благородной чопорности, молодой Турбинъ просто франтивъ, готовый безбожно обыграть расположенныхъ къ нему людей, завести подлую интрижку, вообще придавить ближняго изъ личнаго разсчета и удовольствія.
Все это -- отрицательные типы, долженствующіе свидѣтельствовать объ уродливостяхъ жизни, лишенной смысла и правды, жизни, отъ которой слѣдовало отречься человѣку, искавшему совершенствованія и разумной цѣли. Попытку освободиться отъ этой фальши и отъ этой извращенности видимъ въ героѣ повѣсти "Казаки". Чудныя картины кавказской природы, описанія занятій и пирушекъ гребенскихъ казаковъ, сцены охоты и стычекъ съ абреками -- вотъ собственно содержаніе этой повѣсти. Въ такую обстановку попадаетъ Оленинъ, молодой человѣкъ изъ Москвы, которому все вокругъ него надоѣло, которому прискучили попойки съ пріятелями и праздная жизнь. Онъ такъ свободенъ, какъ только бывали свободны русскіе богатые молодые люди 40-хъ годовъ, съ юныхъ лѣтъ оставшіеся безъ родителей. Молодость кипѣла въ немъ, а куда, на что положить ея силы, онъ не зналъ. Это -- не сила ума, сердца, образованія, а "тотъ не повторяющійся порывъ, та на одинъ разъ данная человѣку власть сдѣлать изъ себя все, что онъ хочетъ и какъ ему кажется, и изъ всего міра все, что ему хочется". Оленинъ, уѣзжая изъ Москвы, сознавалъ въ себѣ присутствіе этого всемогущаго бога молодости и хотѣлъ непремѣнно открыть новый путь къ жизни, въ которой не было бы прежнихъ ошибокъ раскаянія, а было бы навѣрное одно счастіе.
Подъ дѣйствіемъ такого желанія непремѣнно отрѣшиться отъ всего прошедшаго, дальняя дорога представлялась ему въ видѣ продолжительной прогулки. Съ предстоявшей жизнью на Кавказѣ его воображеніе соединяло образы Амалатъ-бековъ, очаровательныхъ черкешенокъ, обрывовъ, страшныхъ потоковъ и опасностей. Но на самомъ дѣлѣ все это оказалось вздорнымъ мечтаніемъ. Оленина поразила кавказская природа своимъ величіемъ. Новизна впечатлѣній освѣжила его сразу, укрѣпила нервы, а различныя случайности и опасности дали работу мыслямъ. Онъ скоро почувствовалъ, какая бездна отдѣляетъ эту здоровую жизнь среди дикой природы и съ нею за одно отъ цивилизованной исковерканности, продуктомъ которой является Оленинъ, онъ почувствовалъ, какая противуположность была между его культурной надорванностью и этой первобытной простотой жизни горцевъ
Л. Н. Толстой, въ то время находясь еще подъ обаяніемъ своей идеи совершенствованія силы, рельефно выставляетъ свое предпочтеніе неподдѣльной натуры, въ какой бы дикости ни выражалась она. Казакъ Лукашка, дядя Ерошка, красавица Марьянка притягиваютъ всѣ симпатіи Оленина или самого автора. Лукашка своей отвагой и силой возбуждаютъ зависть въ молодомъ человѣкѣ изъ. Москвы, шутникъ, балагуръ, пьяница Ерошка становится настоящимъ наставникомъ его по части безискуственнаго взгляда на міръ Божій, беззаботно примиряющагося со всѣми невзгодами и довольствующагося всякимъ жребіемъ. Марьянкѣ же принадлежитъ главное мѣсто въ мысляхъ, перерождающихъ Оленина. Она, какъ природа спокойна, ровна и "сама въ себѣ". Для Оленина она была чистою, неприступною, величавою. Сперва онъ любовался ею,* какъ красотою горъ и неба, потомъ почувствовалъ, что созерцаніе этой красоты сдѣлалось необходимостью въ его жизни. "Это было чувство не похожее на тоску одиночества и желаніе супружества, ни на платоническую, но еще менѣе на плотскую любовь, которую я испытывалъ. Мнѣ нужно было видѣть, слышать ее, знать, что она близко, и я бывалъ не то, что счастливъ, а спокоенъ". Но она не могла понимать задушевныхъ интересовъ жизни Оленина. "Вотъ ежелибы я могъ сдѣлаться казакомъ, Лукашкой, красть табуны, напиваться чихирю, заливаться пѣснями, убивать людей и пьянымъ влѣзать въ ней въ окно, безъ мысли о томъ, кто я? и зачѣмъ я?-- тогда бы другое дѣло, тогда бы мы могли понять другъ друга, тогда бы я могъ быть счастливъ". Оленинъ пробовалъ отдаваться этой жизни, и еще сильнѣе чувствовалъ свою слабость, свою изломанность.
При этихъ опытахъ, Оленина тревожила мысль, какъ надо жить, чтобы быть счастливымъ, и отчего онъ не былъ счастливъ прежде, какъ теперь, видя эти вѣчныя, неприступныя горы и величавую женщину въ той первобытной красотѣ, въ которой должна была выйти первая женщина изъ рукъ своего Творца, живя съ природой, любуясь ею и говоря съ нею? "Какъ я былъ требователенъ для себя, какъ придумывалъ и ничего не сдѣлалъ себѣ, кронѣ стыда и горя! А вотъ какъ мнѣ ничего не нужно для счастья!" И въ одну изъ такихъ минутъ ему какъ-будто открылся новый свѣтъ. "Счастье вотъ что, сказалъ онъ самъ себѣ, счастье въ томъ, чтобы жить для-другихъ. И это ясно. Въ человѣка вложена потребность счастья; стало быть она законна. Удовлетворяя ее эгоистически, то есть отыскивая для себя богатства, славы, удобствъ жизни, любви, можетъ случиться, что обстоятельства такъ сложатся, что невозможно будетъ удовлетворить этимъ желаніямъ. Слѣдовательно, эти желанія незаконны, а не потребность счастья незаконна. Какія же желанія всегда могутъ быть удовлетворены, несмотря на внѣшнія условія? Какія? Любовь, самоотверженіе!" И вдругъ какъ солнце просіяло въ его душѣ.
Дороже этихъ убѣжденій, казалось, ничего въ Оленинѣ не было. Но вотъ пришла любовь въ Марьянкѣ, и ихъ не стало. Пришла красота и въ арахъ разсѣяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу. "Самоотверженіе -- все это вздоръ, дичь. Это все гордость, убѣжище отъ заслуженнаго несчастія, спасеніе отъ зависти въ чужому счастію. Жить для другихъ, дѣлать добро! Зачѣмъ? когда въ душѣ моей одна любовь въ себѣ и одно желаніе -- любить ее и жить съ нею, ея жизнію". Очевидно, недостаточно было отрѣшиться отъ привычекъ для того, чтобы переродиться. Только измѣнивъ свою натуру, Оленинъ могъ бы освободиться отъ эгоизма и слиться съ первобытной природой. И герой повѣсти покидаетъ станицу съ разбитымъ сердцемъ, оставивъ Марьянку для Лукашки.
Уже въ повѣсти "Казаки" Толстой выразилъ ясно ту мысль, что рѣшеніе вопроса жизни и счастье надо искать въ сферѣ, окружающей простой трудящійся людъ, въ сліяніи съ этой сферой, близкой къ природѣ и чуждой искусственныхъ вліяній цивилизаціи. Правда, при описаніи душевныхъ терзаній Оленина замѣтенъ нѣкоторый ироническій оттѣнокъ. Но этому есть объясненіе.
Въ признаніяхъ автора читаемъ: "для того, чтобъ имѣть славу и деньги, для которыхъ я писалъ, надо было скрывать хорошее и выказывать дурное. Я такъ и дѣлалъ. Сколько разъ я ухитрялся скрывать въ писаніяхъ своихъ, подъ видомъ равнодушія и легкой насмѣшливости, тѣ мои стремленія въ добру, которыя составляетъ смыслъ моей жизни. И я достигалъ этого: меня хвалили".
Это стремленіе къ славѣ вмѣстѣ съ сословными писательскими взглядами на жизнь держалось въ Толстомъ до тѣхъ поръ, пока онъ не присмотрѣлся воочію ближе въ оборотной сторонѣ медали, пока онъ не уразумѣлъ всей ихъ фальши. Самодовольство и тщеславіе передовыхъ людей сороковыхъ годовъ, считавшихъ Толстого своимъ, находили имъ оправданіе въ особой теоріи, разоблаченной въ признаніяхъ съ неумолимой безпощадностью. По возвращеніи въ Петербургъ, послѣ Крымской войны, 26 лѣтній писатель имѣлъ полную возможность узнать эту теорію. "Взглядъ на жизнь этихъ людей, моихъ сотоварищей по писанію, пишетъ онъ, состоялъ въ томъ, что жизнь вообще идетъ развиваясь и что въ этомъ развитіи главное участіе принимаемъ мы, люди мысли, а изъ людей мысли главное вліяніе имѣемъ мы -- художники, поэты. Наше призваніе учить людей. Для того же, чтобы не представился естественный вопросъ самому себѣ: "что я знаю и чему мнѣ учить", въ теоріи этой было выяснено, что этого и не нужно знать, а что художникъ и поэтъ безсознательно учитъ. Я считался чудеснымъ художникомъ и поэтомъ, и потому мнѣ очень естественно было усвоить эту теорію. Я -- художникъ, поэтъ, писалъ, училъ, санъ не зная чему. Мнѣ за это платили деньги, у меня было прекрасное кушанье, помѣщеніе, женщины, общество, у меня была слава. Стало-быть, то, чему я училъ, было очень хорошо".
На второй и въ особенности на третій годъ такой жизни Толстой сталъ сомнѣваться въ непогрѣшимости этой вѣры и сталъ ее изслѣдывать. "Первымъ поводомъ въ сомнѣнію было то, что я сталъ замѣчать, что жрецы этой вѣры не всѣ были согласны между собою. Одни говорили: мы -- самые хорошіе и полезные учители, мы учимъ тому, что нужно, а другіе учатъ неправильно. А другіе говорили: нѣтъ, мы -- настоящіе, а вы учите неправильно. И они спорили, ссорились, бранились, обманывали, плутовали другъ противъ друга. Кромѣ того, было много между ними людей и не заботящихся о томъ, къ правъ, кто не правъ, а просто достигающихъ своихъ корыстныхъ цѣлей съ помощью этой нашей дѣятельности. Все заставляло меня усомниться въ истинности нашей вѣры".