Жестокость такого приговора относительно самолюбіе и самообольщенія сотоварищей Толстого умѣряется значительно строгостью въ себѣ самому. Онъ обвиняетъ себя въ "лжи, воровствѣ, любодѣяніяхъ всѣхъ родовъ, пьянствѣ, насиліяхъ, убійствѣ... Не было преступленія, котораго бы я не совершилъ, и за все это меня хвалили, считали и считаютъ мои сверстники сравнительно нравственнымъ человѣкомъ." Но какова же должна быть та среда, въ которой ея "лучшіе люди" являлись такими неисправимыми эгоистами и тщеславными корыстолюбцами? Толстой не милуетъ и эту среду: "честолюбіе, властолюбіе, корыстолюбіе, любострастіе, гордость, гнѣвъ, месть -- все это уважалось." Значитъ, здѣсь, въ сѣтяхъ этой жизненной лжи и фальши, и не могло быть мѣста вѣрѣ въ добро и правду, въ нравственные идеалы человѣческаго счастья.

Слиться съ такой жизнью значило бы подчиниться всякому случайному воздѣйствію страстей окружающей среды, сдѣлаться ея рабомъ и льстецомъ или пасть жертвой ея замораживающаго вліянія. Для русской литературы то и другое -- не новость. Въ ней есть не мало примѣровъ литературныхъ карьеръ, гдѣ лестью пришпоривался талантъ. Но не менѣе есть и примѣровъ того, какъ горячіе энтузіасты падали духомъ, какъ высокія мечты, благороднѣйшія стремленія встрѣчали неодолимыя препятствія, какъ твердыя убѣжденія разшатывались разными помѣхами. Исторія русской поэзіи оглашается не одной похоронной пѣснью о разбитыхъ надеждахъ и напрасно потраченныхъ силахъ, полной унынія и безнадежной горечи. Достаточно вспомнить Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Бѣлинскаго. Да и помельче ихъ кому изъ болѣе или менѣе видныхъ русскихъ писателей не приходилось повторять словъ поэта:

И тьмой, и холодомъ объята

Душа усталая моя.

Стало быть, "священный огонь" плохо уживался съ окружавшей стужей. Онъ или слабѣлъ, или угасалъ раньше времени. Толстой обходитъ такія обстоятельства въ положеніи русскихъ писателей, всегда вліявшія на ихъ развитіе. Онъ, какъ Оленинъ въ "Казакахъ", носитъ въ себѣ одно только сознаніе необходимости жить хорошенько и сознаетъ въ себѣ "способность захотѣть и сдѣлать", не справляясь ни съ какими помѣхами или, вѣрнѣе, полагаясь на свою энергію и на свою способность устранить все, что помѣшало бы ему на пути въ цѣли. Для него, по его самобытной и сильной натурѣ, и вопроса быть не могло о какой-либо борьбѣ или о какомъ-либо примиреніи съ средой, которая сама на себѣ лишена была прочной нравственной основы. Не найдя тутъ правды, онъ попытался поискать ее тамъ, откуда русское просвѣщеніе запасалось всякими косметиками цивилизаціи

Толстой поѣхалъ за-границу. "Жизнь въ Европѣ и сближеніе мое съ передовыми и учеными европейскими людьми -- пишетъ онъ -- утвердило меня еще больше въ той вѣрѣ совершенствованія вообще, въ которой я хилъ, потому что ту хе самую вѣру я нашелъ и у нихъ Вѣра эта приняла во мнѣ ту обычную форму, которую она имѣетъ у большинства образованныхъ людей нашего времени. Вѣра эта выражалась словомъ "прогрессъ". Тогда мнѣ казалось, что этимъ словомъ выражается что-то. Я не понималъ еще того, что мучимый, какъ всякій живой человѣкъ, вопросами, какъ мнѣ лучше жить, я, отвѣчая: "жить сообразно съ прогрессомъ", отвѣчаю совершенно то же, что отвѣтитъ человѣкъ, несомый въ лодкѣ по волнамъ и по вѣтру, на главный и единственный для него вопросъ: "куда держаться?" -- если онъ, не отвѣчая на вопросъ, скажетъ: "насъ несетъ куда-то". Тогда я не замѣчалъ этого. Только изрѣдка -- не разумъ, а чувство возмущалось противъ этого общаго въ наше время суевѣрія, которымъ люди заслоняютъ отъ себя свое непониманіе жизни..."

Это чувство ясно выражено въ описаніи заграничныхъ скитаній Нехлюдова. Его поражаетъ эгоизмъ, написанный на знамени цивилизаціи.

Странствующій нищій пѣвецъ, услаждавшій въ "Люцернѣ" публику, просилъ дать ему что-нибудь, и никто не далъ ему ничего, а многіе смѣялись надъ нимъ. Нехлюдовъ вознегодовалъ на лордовъ, отвѣтившихъ на просьбу пѣвца холодностью, вознегодовалъ на лакеевъ, издѣвавшихся надъ. бѣднякомъ, по-неволѣ попавшимъ въ барскую гостиницу, но всего больше, въ концѣ концовъ, долженъ былъ вознегодовать на безсиліе собственнаго ума справиться съ своею потребностью положительныхъ рѣшеній среди вѣчнодвижущагося, безконечнаго океана добра и зла, фактовъ, соображеніе и противорѣчій. "Отчего эти люди, въ своихъ палатахъ, митингахъ и обществахъ горячо заботящіеся о состояніи безбрачныхъ китайцевъ въ Индіи, о распространеніи христіанства и образованія въ Африкѣ, о состояніи обществъ исправленія всего человѣчества, не находятъ въ душѣ своей простаго первобытнаго чувства человѣка къ человѣку? Неужели нѣтъ этого чувства, и мѣсто его заняли тщеславіе, честолюбіе и корысть, руководящія этихъ людей въ ихъ палатахъ, митингахъ и обществахъ? Неужели распространеніе разумной, себялюбивой ассоціаціи людей, которою называютъ цивилизаціей, уничтожаетъ и противорѣчитъ потребности инстинктивной и любовной ассоціаціи? И неужели это -- то равенство, за которое пролито было столько невинной крови и столько совершено преступленій? Неужели народы, какъ дѣти, могутъ быть счастливы этимъ звукомъ слова равенство?"

Эти противорѣчія, разумѣется, такъ и остались неразрѣшимыми для героя Толстого. Ему "сказалось невольно", при звукѣ гитары маленькаго человѣка и его голоса, что жалѣть о немъ и негодовать на благосостояніе лордовъ Нехлюдовъ не имѣетъ права, ибо никто не знаетъ, есть ли въ душѣ "всѣхъ этихъ людей, за этими богатыми высокими стѣнами столько беззаботной, кроткой радости, жизни и согласія съ міромъ, сколько ея живетъ въ душѣ этого маленькаго человѣка".

Какъ пѣвецъ-нищій въ "Люцернѣ", такъ и геніальный скрипачъ "Альбертъ" незамѣтенъ и неоцѣненъ. Природа обезобразила его, а жизнь развила въ немъ позорную страсть. Тѣмъ не менѣе внутренній голосъ говоривъ ему, что онъ "лучшій и счастливйшій". И чиновникъ Делесовъ, берущійся излѣчить его отъ пьянства, оказывается благодѣтелемъ не кстати. Альбертъ тяготится лишеніемъ свободы, хотя пребываніе у Делесова невидимому избавляло его и отъ разврата, и отъ униженія, въ которомъ онъ до того былъ, и отъ нищеты. "Видно ужь онъ такъ упалъ, что тяжело ему смотрѣть на честную жизнь", рѣшаетъ Делесовъ. Но у Альберта свои радости. "Развѣ кто испытывалъ мои восторги?" говорилъ ему внутренній голосъ. За этими восторгами забывались и развратъ, и униженіе, и нищета. А восторги такіе давало ему искусство, которое "дается рѣдкимъ избраннымъ и поднимаетъ избранника на такую высоту, на которой голова кружится и трудно удержаться здравымъ." Въ искусствѣ, какъ во всякой борьбѣ, есть герои, отдавшіеся всѣ своему служенію и гибнущіе, не достигнувъ цѣли. Альбертъ и есть одинъ изъ такихъ героевъ, всѣхъ одинаково любящій или презирающій, что все равно, служащій только тому, что вложено въ него свыше. Неизмѣнно слѣдовать непосредственному влеченію души и значитъ чувствовать себя "лучшимъ и счастливѣйшимъ".