Л. Н. Толстой въ другихъ разсказахъ разъяснилъ еще виднѣе, что стремленіе сознавать себя лучшимъ и, стало быть, счастливѣйшимъ, нежели какимъ считали тебя другіе, можетъ наполнить все существо человѣка, съ виду неисправимаго, потеряннаго, отпѣтаго. Этотъ мотивъ весьма ясно выраженъ и разработанъ художественно въ "Поликушкѣ". Такъ звали крѣпостнаго человѣка одной не очень дальновидной, хотя и добросердечной помѣщицы. Поликей вполнѣ "замаралъ" свою репутацію въ селѣ. Онъ пьяница, не разъ уже уличенный воръ, но вмѣстѣ съ тѣмъ человѣкъ добрый, забитый, "несчастный", по его собственному выраженію. Вся деревня противъ него, прикащикъ готовъ забрить ему лобъ, хотя Поликей женатъ и многосемейный. Послѣ одной дерзкой кражи Поливея, помѣщица призываетъ его въ себѣ, усовѣщеваетъ, доводитъ до слезъ, какъ съ честнаго человѣка беретъ слово съ него, что онъ исправится. Семь мѣсяцевъ онъ выдерживаетъ характеръ. Довольная его поведеніемъ барыня отстаиваетъ его отъ рекрутчины. Мало того,-- чтобы окончательно поднять его, она довѣряетъ ему привести изъ города значительную сумму денегъ.
Это довѣріе, дѣйствительно, просто перерождаетъ Поликушку. Онъ, осрамленный и "забиженный", одинъ, въ прикащичьей телѣжкѣ, ѣдетъ въ городъ получать сумму денегъ. Онъ выростаетъ въ собственныхъ глазахъ. Онъ гордо проходитъ мимо всѣхъ искушеній. Пріятное чувство куражитъ его: "могу вотъ хоть въ Одесту съ деньгами укатить" или "цѣлую лавку купить", да вотъ не сдѣлаю, а доставлю эти деньги такъ вѣрно, такъ вѣрно, какъ не доставилъ бы и самъ прикащикъ". Скорѣе бы домой, и онъ рано, почти въ ночь, отправляется въ обратный путь изъ города. И тутъ сладкое сознаніе, что онъ поддержитъ свою честь, мечты о наградѣ, наполняютъ все его существо. На свое несчастіе онъ засыпаетъ, предварительно нахлобучивъ покрѣпче свою шапку, въ которой вложены деньги. При этомъ движеніи гнилой плисъ шапки прорывается угломъ письма. Поликей въ дремотѣ стукается головой о грядку телѣжки. Письмо выпадаетъ. Уже совсѣмъ подъѣзжая въ дому" онъ ощупываетъ шапку и съ ужасомъ не находитъ своей драгоцѣнности.
Цѣлыя сутки пропадаетъ онъ въ лѣсу на поискахъ. Жена, барыня, конечно въ тревогѣ за его исправность. Наконецъ, на слѣдующее утро, Поликей возвращается домой, на разспросы жены отвѣчаетъ, что снесъ уже барынѣ деньги. Когда же барыня присылаетъ за нимъ, несчастный, вмѣсто барскаго дома, идетъ на чердакъ и кончаетъ съ собою. "Ильичъ удавился", кричитъ сосѣдка, первая увидавшая это. Жена Поликея, купавшая въ это время труднаго ребенка, впопыхахъ бросаетъ его въ корытѣ и тотъ захлебывается. Акулина сходитъ съ ума. Въ ту же ночь другой мужикъ находитъ оброненный Поликеемъ пакетъ съ деньгами и доставляетъ барынѣ. Но та, смущенная всѣми несчастіями изъ-за денегъ, даритъ ихъ нашедшему, на что послѣдній и покупаетъ охотника за своего племянника, назначеннаго въ рекруты на мѣсто Поликушки. Сцены сборовъ Поликея, вся его поѣздка, это пробудившееся чувство собственнаго достоинства, возрожденіе погибавшаго нравственно человѣка, его отчаяніе при потерѣ денегъ, вполнѣ овладѣваютъ вниманьемъ читателя, заставляя его переживать все съ главнымъ персонажемъ этой замѣчательно-драматической повѣсти.
Драматичностью отличается и положеніе героя разсказа "Мятель". Тутъ нѣтъ смерти; тутъ поэтически воспроизведены тяжкія минуты человѣческаго существованія: страхъ гибели при полной безпомощности и ни для кого невѣдомой, среди снѣжной пустыни. И картина мятели, когда кругомъ все бѣло, свѣтло, снѣжно и неподвижно, когда не видно ни столба, ни жилья, ничего живаго, когда коченѣютъ постепенно всѣ члены, подкрадывается усыпляющая смерть, возбуждаетъ цѣлую вереницу ощущеній. Описаніе тревожнаго сна возвышается до изумительной поэзіи. Драматизмъ въ положеніи путника заключается въ самомъ его психическомъ состояніи, которое вызвано изнуреньемъ отъ холода, отъ нескончаемо-длинной дороги и мыслью о неизвѣстности конца.
Русскому человѣку нерѣдко приходится быть въ такомъ трагическомъ положеніи въ зимнее время, и кому, какъ ямщикамъ въ "Метели", испытывать это не въ новинку, тѣмъ привычна трагичность подобнаго положенія и въ нихъ оно не возбуждаетъ ни страха, ни фантастическихъ опасеній. Они покоряются всѣмъ непріятностямъ этого положенія и поддерживаютъ въ себѣ бодрость настроенія добродушной ироніей.
Тоже различіе между человѣкомъ культурнымъ и простымъ труженикомъ еще виднѣе выступаетъ въ разсказѣ "Три смерти". Барыня, ямщикъ и дерево умираютъ разно. Окруженная уходомъ и заботами, приготовленная съ смерти церковнымъ обрядомъ, чахоточная барыня страдаетъ больше всѣхъ. Ямщикъ съ чувствомъ истиннаго смиренія и покорности "опрастываетъ уголъ", нужный тѣмъ, кто остается въ живыхъ. А дерево умираетъ еще проще, и отсутствіе его только способствуетъ вящему проявленію вѣчной красы природы, творящей жизнь. Деревьямъ еще радостнѣе красоваться на новомъ просторѣ своими неподвижными вѣтвями.
Замѣчательно, что въ разсказѣ "Три смерти", ясно указано, гдѣ нашему писателю придется искать разгадки смысла жизни и смерти. Уже здѣсь чувствуется, что этотъ смыслъ понятъ только тѣми массами, милліардами трудящихся людей, которые "дѣлаютъ и на себѣ несутъ свою и нашу жизнь".
Въ самомъ дѣлѣ, смерть барыни сопровождается ужасомъ и отчаяніемъ. Этотъ актъ, неразгаданный въ своей тайнѣ, для умирающей и для ея окружающихъ кажется зломъ неизбѣжнымъ, въ глазахъ же чахоточнаго ямщика и его сотоварищей смерть приноситъ съ собою міръ и спокойствіе. Та же самая противоположность воззрѣній выражена Толстымъ уже съ непоколебимостью вѣрующаго въ смыслъ жизни, разгаданный трудящимся людомъ. "Въ противоположность того, что я видѣлъ въ нашемъ кругу, гдѣ вся жизнь проходитъ, въ праздности, потѣхахъ и недовольствѣ жизнью, я видѣлъ, что вся жизнь этихъ людей проходила въ тяжеломъ трудѣ и они были довольны жизнью. Въ противоположность того, что люди нашего круга противились и негодовали за судьбу, за лишенія и страданія, эти люди принимали болѣзни и горести безъ всякаго недоразумѣнія, противленія, а съ спокойной и твердою увѣренностью въ томъ, что все это должно быть и не можетъ быть иначе, что все это -- добро. Въ противоположность тому, что чѣмъ мы умнѣе, тѣмъ менѣе понимаемъ смыслъ жизни и видимъ какую-то злую насмѣшку въ томъ, что мы страдаемъ и умираемъ, эти люди живутъ, страдаютъ и приближаются къ смерти, и страдаютъ съ спокойствіемъ, чаще же всего съ радостью. Въ противоположность тому, что спокойная смерть, смерть безъ ужаса и отчаянія, есть самое рѣдкое исключеніе въ нашемъ кругу, смерть не спокойная, не покорная и не радостная есть самое рѣдкое исключеніе среди народа. И такихъ людей, лишенныхъ всего того, что для насъ съ Соломономъ есть единственное благо жизни, и испытывающихъ при этомъ величайшее счастье, многое множество".
Какъ сынъ своего круга, Толстой тогда жилъ также въ "недовольствѣ жизнью", но онъ и въ то время искренно искалъ средства избавиться отъ этого недовольства. Одно изъ дѣйствительныхъ средствъ представлялось ему и тогда уже въ семейной жизни. Въ этомъ отношеніи весьма любопытенъ первый по времени его романъ "Семейное счастіе". Тутъ дѣйствующихъ лицъ собственно два. Остальныя очерчены, какъ силуэты, въ видѣ неизбѣжныхъ аксесуаровъ. Главная задача романа -- анализировать чувство любви, въ его постепенномъ развитіи и превращеніи въ дружбу, а также показать, мыслимо-ли счастье мужа и жены при такихъ условіяхъ и въ чемъ можетъ оно заключаться.
Сергѣй Михайловичъ, въ качествѣ опекуна Маши, героини романа, сперва выказываетъ къ ней отеческое вниманіе. Послѣднее вызываетъ въ ней чувство признательности, которое обращается въ привычку видѣться съ Сергѣемъ Михайловичемъ и выражается въ желаніи еще больше понравиться. Потомъ является желаніе удержать, сохранить это расположеніе. Опекуну за 30 лѣтъ, но онъ уже вполнѣ сложившійся нравственно человѣкъ, убѣжденный въ томъ, что въ жизни есть только одно несомнѣнное счастье -- жить для другаго. Мы видимъ дальше, какъ мысли и чувства Маши все болѣе и болѣе сроднились съ его мыслями и чувствами, какъ во всякой мысли о своемъ будущемъ она непремѣнно присоединяла его. Но Маша не видала еще ни людей, ни жизни. Въ ея сердце, подъ вліяніемъ уваженія и страха передъ мужчиной, а потомъ подъ дѣйствіемъ восторговъ молодости, постепенно прошло и основное убѣжденіе Сергѣя Михайловича о счастьѣ жить для другаго. Она съ восторженной радостью согласилась быть женою Сергѣя Михайловича. Идеалъ его счастья былъ простой и въ то же время возвышенный. Тихая, семейная жизнь въ деревнѣ, съ вѣчнымъ самопожертвованіемъ, съ вѣчною любовью другъ въ другу, "съ возможностью дѣлать добро людямъ, къ которому они не привыкли, потомъ трудъ, трудъ, который кажется что приноситъ пользу, потомъ отдыхъ отъ труда, книги, музыка, любовь въ близкому человѣку (матери Сергѣя Михайловича)" -- вотъ счастье, выше котораго не мечталъ онъ. "А тутъ такой другой, какъ вы, семья можетъ быть," объяснилъ Сергѣй Михайловичъ на вопросъ Маши, за что онъ такъ полюбилъ ее.