Маша, казалось, вполнѣ раздѣляла этотъ идеалъ. Но прошло два мѣсяца послѣ свадьбы. На нее напало чувство одиночества, захотѣлось движенія, а не спокойнаго теченія жизни, захотѣлось волненій, опасностей и самопожертвованія для чувства. Въ тихой жизни избытокъ силъ въ ней не находилъ мѣста. На повѣрку оказалось коренное несогласіе между Машей и мужемъ. У него жизнь руководила чувствомъ, а у нея чувство руководило жизнью.
Чтобъ развлечь Машу, мужъ повезъ ее въ Петербургъ. Тутъ она очутилась вдругъ въ своей сферѣ. Такъ много радостей охватило ее, такіе новые интересы явились передъ ней, что она сразу, хотя и безсознательно, отреклась отъ всего своего прошедшаго и всѣхъ плановъ этого прошедшаго, е То было все такъ, шутки; еще не начиналось; а вотъ она настоящая жизнь! Да еще что будетъ?" думала Маша. Безпокойство и начало тоски, тревожившія ее въ деревнѣ, вдругъ, какъ волшебствомъ, совершенно исчезли. Но за то настоящее безпокойство наступило для мужа. Машѣ со всѣхъ сторонъ говорили вещи, кружившія ей голову. Она такъ была отуманена этою, внезапно возбужденною, какъ ей казалось, любовью къ ней во всѣхъ постороннихъ, "воздухомъ изящества, удовольствій и новизны, которымъ она дышала здѣсь въ первый разъ, такъ вдругъ исчезло здѣсь его, подавлявшее ее, моральное вліяніе, такъ просто ей было въ этомъ мірѣ не только сравняться съ нимъ, но стать выше его, и за то любить его еще больше и самостоятельнѣе, чѣмъ прежде, что она не могла понять, что непріятнаго онъ могъ видѣть для нея въ свѣтской жизни. Отсюда не далеко уже было до мысли, что была "нѣкоторая заслуга" въ ея любви къ мужу, а это дѣлало ея обращеніе съ нимъ самоувѣреннѣе и какъ-будто небрежнѣе."
Вскорѣ начались объясненія между мужемъ и женою. Онъ не скрылъ своего огорченія на ея якшанье въ кругу глупыхъ и праздныхъ людей. Она приняла это замѣчаніе за проявленіе власти мужа. "Оскорблять и унижать женщину, которая ни въ чемъ не виновата. Вотъ въ чемъ права мужа, но я не подчинюсь имъ." Отношенія между ними сдѣлались натянутыми, ложными. Они перестали быть другъ для друга совершеннѣйшими людьми въ мірѣ и втайнѣ судили одинъ другаго. Сценъ и размолвокъ больше не было, но у каждаго явились свои отдѣльные интересы, которые они уже не пытались сдѣлать общими. "Свѣтская жизнь,-- признается героиня,-- свѣтская жизнь, сначала отуманившая меня блескомъ и лестью самолюбія, скоро завладѣла вполнѣ моими наклонностями, вошла въ привычки, наложила на меня свои оковы и заняла въ душѣ все то мѣсто, которое было готово для чувства."
Ради жены Сергѣй Михайловичъ поѣхалъ за-границу. И тамъ она блистала своей красотой и веселостью. Но тамъ впервые зародилось въ ней чувство раскаянія. Одинъ изъ ловеласовъ, преслѣдовавшій ее, поцѣловалъ ее. Этотъ поцѣлуй чужаго человѣка такъ и остался на ея щекѣ, служа укоромъ и возбуждая чувство неизгладимой досады. Раскаяніе, однакожъ, не предупредило притворства въ отношеніяхъ ея съ мужемъ. Нравственно они окончательно стали жить каждый порознь. Онъ съ своими занятіями, въ которыхъ ей не нужно было и нехотѣлось теперь участвовать, она -- съ своею праздностью, которая не оскорбляла и не печалила его, какъ прежде. Она уже перестала понимать то, что прежде казалось ей такъ ясно и справедливо: "счастье жить для другаго." "Зачѣмъ для другаго, когда и для себя жить не хочется?"
Но можно-ли было во всей этой перемѣнѣ супружескихъ отношеній винить кого-нибудь изъ нихъ? Разумѣется нѣтъ. Замѣчательно, что Сергѣй Михайловичъ смиренно покорился своей участи и въ одну изъ бесѣдъ съ женой такъ объяснилъ причину фальши, возникшей въ ихъ отношеніяхъ: "всѣмъ намъ, а особенно вамъ, женщинамъ, надо прожить самимъ весь вздоръ жизни, для того, чтобы вернуться въ самой жизни, а другому вѣрить нельзя." Но Маша, досадуя на себя, внутренно во всемъ винила мужа и упрекала его въ томъ, что онъ "давалъ волю" ей. Возвратить прежнее чувство было немыслимо. Оно стало дорогимъ воспоминаніемъ, и на смѣну его развилось новое чувство любви въ дѣтямъ и въ отцу ея дѣтей, которое "положило начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни", не разсказанной въ романѣ "Семейное счастье."
Итакъ, для Толстого тогда еще было вопросомъ, какая изъ двухъ жизней счастливѣе: полная молодыхъ восторговъ и упоительныхъ волненій, или та, въ которой весь "вздоръ жизни" остается позади и которая опирается на прочную дружбу и на чувство долга относительно дѣтей? Типъ семьи Пьера Безухова и Наташи Ростовой, Константина Левина и Битти въ данномъ случаѣ рѣшаетъ вопросъ въ пользу долга, исполненіе котораго является лучшимъ утѣшеніемъ въ личномъ горѣ, въ пользу любви, порожденной не игрой фантазіи, не безумной страстью, а вытекающей изъ привязанности чистой, нравственной, основанной на уваженіи, на солидарности мыслей и чувствъ.
Держась хронологическаго порядка въ настоящемъ очеркѣ жизни и дѣятельности графа Л. Н. Толстого, мы бы должны теперь коснуться его общественно педагогической дѣятельности. Но эта дѣятельность настолько исключительна по своей искренности, настолько своеобразна но идеямъ, которымъ служила она, настолько полна содержательности, что характеристикѣ ея необходимо посвятить особый этюдъ. Покуда же достаточно упомянуть, что и въ ней Толстой искалъ правды и смысла жизни. Вотъ что самъ онъ свидѣтельствуетъ объ этомъ: "Вернувшись изъ заграницы, я поселился въ деревнѣ и попалъ на занятіе крестьянскими школами. Занятіе это было мнѣ особенно по сердцу, потому что въ немъ не было той, ставшей для меня очевидною, лжи, которая мнѣ уже рѣзала глаза въ дѣятельности литературнаго учительства. Здѣсь я тоже дѣйствовалъ во имя прогресса, ноя уже относился критически къ самому прогрессу. Я говорилъ себѣ, что прогрессъ въ нѣкоторыхъ явленіяхъ своихъ совершался неправильно и что вотъ надо отнестись къ первобытнымъ людямъ., крестьянскимъ дѣтямъ, совершенно свободно, предлагая имъ избрать тотъ путь прогресса, который они захотятъ. Въ сущности же я вертѣлся все около одной и той же неразрѣшимой задачи, состоящей въ томъ, чтобъ учить, не зная чему. Въ высшихъ сферахъ литературной дѣятельности я понялъ, что нельзя учить, не зная чему учить, потому что я видѣлъ, что всѣ учатъ различному и спорами между собою скрываютъ только сами отъ себя свое незнаніе, здѣсь же, съ крестьянскими дѣтьми, я думалъ, что можно обойти эту трудность тѣмъ, чтобъ предоставить дѣтямъ учиться, чему они хотятъ. Послѣ года, проведеннаго въ занятіяхъ школой, я другой разъ поѣхалъ заграницу, чтобы тамъ узнать, какъ бы это такъ сдѣлать, чтобы, самому ничего не зная, умѣть учить другихъ. И мнѣ казалось, что а этому выучился заграницей и, вооруженный всей этою премудростью, я въ годъ освобожденія крестьянъ вернулся въ Россію и, занявъ мѣсто посредника, сталъ учить и необразованный народъ въ школахъ и образованныхъ людей въ журналѣ ("Ясная Поляна"). Въ продолженіе года я занимался посредничествомъ,.школами и журналомъ, и такъ измучился оттого особенно, что запутался, такъ мнѣ тяжела стала борьба по посредничеству, такъ смутно проявлялась дѣятельность моя въ школахъ, такъ противно мнѣ стало мое виляніе въ журналѣ, состоявшее все въ одномъ и томъ же -- въ желаніи учить всѣхъ и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболѣлъ болѣе душевно, чѣмъ физически, бросилъ все и поѣхалъ въ степь въ башкирамъ дышать воздухомъ, пить кумысъ и жить животною жизнью."
Къ этому періоду дѣятельности Л. Н. Толстого относятся педагогическія статьи, помѣщенныя въ IV томѣ Салаевскаго изданія его сочиненій, неодобренная комитетомъ министерства народнаго просвѣщенія "Азбука", гдѣ читатель найдетъ въ замѣчаніяхъ для учителя сгруппированными взгляды писателя на веденіе педагогическаго дѣда, затѣмъ книги для народнаго чтенія, равныхъ которымъ, по художественности разсказа и доступности простолюдину, не найдется во всей русской литературѣ.
Въ то же время Левъ Николаевичъ начатъ и свой романъ "Декабристы". Три главы изъ него напечатаны въ "Сборникѣ" литературнаго фонда (1884 г.). Планъ этого романа былъ оставленъ, и, вмѣсто "Декабристовъ", создалась геніальная эпопея отечественной войны.