"ВОЙНА и МИРЪ".
Романъ "Война и Миръ" не имѣетъ себѣ соперника въ литературахъ всего міра. Прочимъ изъ образцовыхъ произведеній русской литературы можно такъ или иначе подыскать прототипы или однородные типы романовъ и въ кругу европейской словесности. По части занимательныхъ вымысловъ съ приключеніями можно ссылаться на авторитетность Фоэ и Диккенса въ Англіи, Александра Дюма-отца -- во Франціи. Въ живописи нравовъ можно считать неподражаемыми Бальзака и Теккерея, въ краснорѣчивомъ истолкованіи людскихъ страстей объявлять образцами Руссо и Жоржъ Зандъ. По виртуозности описательной прозы также есть свои мастера. Достаточна указать на "эксприментальный романъ" натуралистовъ. Но въ ряду всѣхъ этихъ типовъ романа нѣтъ ни единаго, который выдержалъ бы сравненіе съ твореніемъ Л. Н. Толстого. "Война и Миръ" стоитъ совсѣмъ особнякомъ.
Это особое мѣсто должно отвести геніальной эпопеѣ не за одни ея художественныя качества. Помимо необычайно сложной композиціи, искренности и непосредственности творчества, помимо тончайшаго психологическаго анализа душевнаго міра дѣйствующихъ лицъ, "Война и Миръ" имѣетъ и другія преимущества, обезпечивающія за романомъ исключительное мѣсто въ всемірной литературѣ. Это -- изумительно жизненная картина борьбы за существованіе цѣлаго народа, это великое твореніе замѣчательно и по глубокому изученію національнаго характера, по искреннему патріотическому одушевленію, по чистотѣ и возвышенности нравственныхъ и соціальныхъ воззрѣній автора и по историко-философскому значенію главныхъ типовъ романа.
Реальность воспроизведенія эпохи отечественной войны во всѣхъ ея подробностяхъ засвидѣтельствована и авторитетомъ ученыхъ. По отзыву изслѣдователя этой эпохи, А. И. Попова, онъ не разъ въ своихъ ученыхъ изысканіяхъ справлялся съ "Войною и Миромъ". Изслѣдователю попадались тутъ цѣлыя описанія и объясненія событій, совершенно тождественныя съ тѣми, какія раскрывались въ документахъ, впервые найденныхъ ученымъ и, конечно, никогда не виданныхъ романистомъ. Обнаруживая въ Львѣ Николаевичѣ такую изумительную способность психологическаго прозрѣнія, "Война и Миръ" съ предшествовавшими его произведеніями связана единствомъ настроенія, раскрывая намъ новый фазисъ въ душевномъ развитіи геніальнаго писателя.
Прежде чѣмъ ближе охарактеризовать все это въ частностяхъ, позволительно коснуться одной стороны этого великаго творенія, которая весьма нерѣдко ставилась критикой въ укоръ художнику. Читатели догадались, что дѣло идетъ о пресловутой мистичности, заволакивающей отъ глазъ проницательныхъ критиковъ картины войны и психологическія характеристики типовъ романа. Авторъ, видите-ли, вѣритъ въ судьбу, считаетъ ее рѣшителемъ и единственнымъ двигателемъ событій, вѣритъ въ "стихійную силу" массъ. Философія братской любви, усвоенная однимъ изъ главныхъ героевъ "Мира", Пьеромъ Безуховымъ, во французскомъ плѣну отъ Каратаева, особенно колетъ глава своей мистичностью. Вообще великій грѣхъ писателя заключается въ томъ особенно, что онъ за факсомъ пытается найти нѣчто иное, нежели фактъ, что онъ доискивается трудно разрѣшимаго "почему?" и мучается отъ вопроса о безконечномъ, что тайна жизни интересуетъ его болѣе, чѣмъ всѣ вмѣстѣ взятыя истинно-научныя теоріи и доктрины. Критики, недолюбливающіе этой мистичности, а можетъ быть пораженные глубокимъ смысломъ ея, увѣряютъ, будто такой элементъ совсѣмъ не на мѣстѣ въ художественномъ произведеніи, будто это -- элементъ гасительный, враждебный всякому просвѣщенію и вообще совершенно излишній балластъ, которымъ наносится значительный ущербъ реальности содержанія "Войны и Мира". Такъ ли это на самомъ дѣлѣ? Обратимся за справкой къ свидѣтельствамъ исторіи культуры.
Начать съ того, что мистическій элементъ во всѣ времена и у всѣхъ народовъ имѣлъ огромное культурное значеніе. Ни Конфуцій, ни Будда, ни Магометъ, ни греческая миѳологія, ни еврейская кабалла не имѣли бы привлекательности для ихъ послѣдователей, не проявляй они поползновенія разгадать таинственный смыслъ явленій, недоступныхъ провѣркѣ путемъ наблюденій. Самыя науки, построенныя на реальныхъ опытахъ, мистичны въ своемъ основаніи. И не въ одной только области исторіи давался широкій просторъ фантазіи. Астрономія и химія обязаны своими успѣхами мистичности. Первая возникла изъ астрологіи, полагавшей свою задачу въ отгадываніи человѣческихъ судебъ по звѣздамъ; вторая возникла изъ алхиміи, искавшей жизненнаго элексира для продленія человѣческаго существованія. А поэзія, а всѣ искусства? Сколько замѣчательныхъ произведеній создано ими подъ вліяніемъ мистичности. Массивныя пирамиды Египта, просторныя и свѣтлыя зданія Эллады, мрачно грандіозныя церкви готическаго стиля, кумиры языческихъ народовъ, ужасные по своему забавному безобразію и причудливости, идеальныя статуи олимпійцевъ, созданныя греческими мастерами, упивавшимися красотой, трагическія изображенія христіанскихъ легендъ въ средніе вѣка и въ періодъ возрожденія,-- все это вдохновлялось идеями мистическими. Да, наконецъ, развѣ не тѣми же идеями переполнены Илліада, Эдда, творенія великихъ греческихъ трагиковъ, "Божественная Комедія" Данте, драмы Кальдерона, "Фаустъ" Гете, созданія Бетховена и иныя изъ лирическихъ драмъ Рихарда Багнера? Многія изъ знаменитѣйшихъ произведеній архитектуры, пластики, живописи, поэзіи и музыки обязаны своимъ происхожденіемъ лишь тому мистическому влеченію, которое, не довольствуясь явленіями видимаго міра, искало и находило удовлетвореніе только въ идеальномъ объясненіи неразгаданныхъ проблеммъ безконечности. Это влеченіе было свойственно самымъ реалистическимъ натурамъ. Вспомните вторую часть "Фауста" Гете, вспомните, что Ньютонъ занимался пророчествами Даніила, что Дидро углублялся въ Платона. Для узкой ограниченности все въ подлунномъ мірѣ какъ нельзя болѣе ясно. Геніи-же не страшится вопросовъ, неразрѣшимыхъ ни опытными, ни умозрительными знаніями
Что касается мистичности "Войны и Мира", то тамъ она совершенно на своемъ мѣстѣ. Во времена народныхъ бѣдствій, народъ всегда склоненъ религіозно-мистически объяснять сокрытыя отъ глазъ причины страшныхъ событій. Такъ было и въ эпоху отечественной войны. Наполеонъ въ глазахъ массы представлялся антихристомъ, пришедшимъ погубить вѣру отцовъ. Это мистическое воззрѣніе не могло не сообщиться Пьеру Безухову, какъ чуткому и отзывчатому сердцу, не нашедшему отвѣта на свои неимовѣрно тягостные вопросы жизни, ни въ наблюденіяхъ своего круга, ни въ европейскомъ просвѣщеніи, которымъ онъ обладалъ въ достаточной мѣрѣ. Въ звѣриномъ числѣ Апокалипсиса онъ прочелъ имя Наполеона и свое собственное, и считалъ своей миссіей, внушенной какимъ-то тайнымъ голосомъ, убіеніе антихриста. Все это было вполнѣ въ духѣ той эпохи, и Толстой, выражая ея живую физіономію, и въ данномъ случаѣ оказался непогрѣшимымъ реалистомъ. Вся эпоха предстала съ ея религіозно-мистическимъ оттѣнкомъ.
Война съ Наполеономъ явилась испытаніемъ, ниспосланнымъ судьбою, ея же не прейдеши. Отсюда и дѣйствія Наполеона всего менѣе могли подчиняться заранѣе опредѣленному плану. Какая-то непреодолимая сила подвигала его впередъ на Москву, и русскіе отступили передъ нимъ также безъ преднамѣреннаго плана. Но энергія пружины, двигавшей французовъ на Россію, истощилась въ Москвѣ. Напротивъ, энергія русскихъ здѣсь, въ сердцѣ Россіи, воспрянула во всей своей силѣ и сдѣлалась непоколебимой. Наполеонъ бѣжалъ съ "великой арміей", казаки ринулись по слѣдамъ его. Въ этомъ было нѣчто фатальное. "Солдаты французской арміи,-- замѣчаетъ Толстой въ своей статьѣ о кампаніи 12-го года,-- шли убивать русскихъ солдатъ въ Бородинскомъ сраженіи не вслѣдствіе приказанія Наполеона, но по собственному желанію. Вся армія: французы, итальянцы, нѣмцы, поляки -- голодные, оборванные и измученные походомъ" въ виду арміи, загораживавшей отъ нихъ Москву, чувствовали, что le vin est tiré et qu'il faut le boire (вино откупорено и надо пить его). Если-бы Наполеонъ запретилъ имъ теперь драться съ русскими, они бы его убили и пошли бы драться съ русскими, потому что это было имъ необходимо. Когда они слушали приказъ Наполеона, представлявшаго имъ за ихъ увѣчья и смерть въ утѣшеніе слова потомства о томъ, что и они были въ битвѣ подъ Москвою, они кричали: "Vive l'Empereur!" точно такъ же, какъ они кричали "Vive l'Empereur!" при видѣ изображенія мальчика, протыкающаго земной шаръ палочкой отъ бильбоке, точно также они кричали бы "Vive l'Empereur!" при всякой безсмыслицѣ, которую бы ямъ сказали. Имъ ничего больше не оставалось дѣлать, какъ кричать "Vive l'Empereur!" и идти драться, чтобы найти пищу и отдыхъ побѣдителей въ Москвѣ. Стало быть, не вслѣдствіе приказанія Наполеона они убивали себѣ подобныхъ".
При такомъ взглядѣ на событія того времени, Толстой неистощимъ въ сарказмахъ на всѣхъ этихъ генераловъ, спорившихъ о диспозиціяхъ и о планахъ сраженія, на всѣхъ придворныхъ карьеристовъ, организующихъ цѣлыя арміи въ своихъ кабинетахъ и составляющихъ планы на бумагѣ. Настоящій герой отечественной войны -- старикъ Кутузовъ, предоставляющій судьбѣ распоряжаться ходомъ событій. Судьба прогнала французскую армію и двинула русскую по ея слѣдамъ. Старику-фельдмаршалу оставалось только не противиться судьбѣ. И Бутузовъ равнодушенъ во всѣмъ навѣтамъ на него, не даетъ никакихъ распоряженій, ожидаетъ извѣстій и принимаетъ ихъ одинаково спокойно, хорошія они или дурныя. Во всемъ онъ видитъ перстъ Божій. Этого старика во главѣ войска поставило народное одушевленіе, вопреки волѣ императора Александра I.
Этому патріотическому одушевленію Толстой приписываетъ ту силу, которая оказалась цѣлесообразнѣе всякихъ преднамѣренныхъ вліяній, воздѣйствій и глубокомысленныхъ государственныхъ соображеній. Тутъ не было ни фразъ, ни убійства дѣтей для спасенія отечества и тому подобныхъ неестественныхъ бѣдствій, а патріотизмъ выражался "незамѣтно, просто, органически". Все шовинистское, хвастливое, поддѣльный азартъ воинственности, надутое самохвальство и ребяческая заносчивость оставались на долю такихъ спасителей отечества, какимъ былъ Растопчинъ, съ своими прибауточками, писавшій филиппики на французовъ.