Въ заключеніе настоящаго обзора почти 35-тилѣтней литературной дѣятельности графа Л. Н. Толстого хотѣлось бы коснуться вопроса: пессимистъ-ли онъ или оптимистъ?
Намъ кажется, что -- ни то, ни другое. Л. Н., какъ мы видѣли, стоитъ выше всякихъ направленій, ходячихъ и готовыхъ системъ. Ноты меланхолическія, какихъ много въ его художественныхъ произведеніяхъ, вызваны наблюденіями надъ превратностями человѣческихъ судебъ. Но Толстой нигдѣ и никогда не живописуетъ жизнь, какъ нѣчто худое само по себѣ. Жизнь людей только отягощена трудностями борьбы и страданіями. А онъ ищетъ въ ней свѣтлыхъ сторонъ, среди мрачныхъ явленій ищетъ лучей, способныхъ успокоить встревоженное сердце и разсѣять уныніе. И для него жизнь была-бы навѣрное зломъ, если-бы всякіе телескопы и микроскопы считались имъ всерѣшающей панацеей. На самомъ же дѣлѣ два здоровыхъ глаза оказываются гораздо цѣннѣе микроскоповъ и телескоповъ. Истинное несчастье людей заключается собственно въ томъ, что они думаютъ, будто они все знаютъ, имѣя въ распоряженіи подобныя орудія науки, и не хотятъ сердцемъ искать нравственнаго смысла жизни, которая нерѣдко ставитъ человѣка втупикъ вопросомъ -- "Что же ты знаешь?" Тогда какъ убѣжденіе въ случайности всякой разсудочной проницательности научаетъ каждаго скромно мириться съ своимъ жребіемъ и быть терпимымъ въ другимъ. Отсюда,-- высшая добродѣтель состоитъ въ твердости, переносящей всякія бѣды, въ снисхожденіи въ слабостямъ и недостаткамъ, въ любви въ ближнему. Стало быть, счастье людей зависитъ отъ нравственности. И самъ Толстой являетъ собой образецъ высоконравственной личности.
Чрезвычайно рѣдко встрѣчается такая гармоничная выработка характера, такая полная симметрія и незапятнанность умственнаго и нравственнаго существа. За Толстымъ не знаютъ никакихъ слабостей, которыя противорѣчили-бы идеаламъ его произведеній. Какъ художникъ, онъ описалъ то, что самъ пережилъ сердцемъ и разумомъ; какъ человѣкъ, онъ переживалъ то, что описалъ. Его художественныя созданія -- самые достовѣрные автобіографическіе документы. То, что теперь печатается о странностяхъ частной жизни Толстого, основано большею частью на досужей болтовнѣ и на слухахъ нерѣдко сомнительнаго происхожденія. И господамъ, дѣлающимъ выводы изъ этихъ розсказней, не мѣшало-бы потверже запомнить юридическое правило: quod non est in actis, non est in mundo. Въ своихъ же твореніяхъ Л. Н. Толстой духовно и нравственно вылитъ, какъ статуя изъ бронзы, и, подобно бронзѣ, съ годами дѣлается все привлекательнѣе. О высокомъ благородствѣ его души свидѣтельствуютъ правдивость, человѣчность и скромность, независимость отъ лицъ и мнѣній, универсальность симпатій, участливость во всему, что содѣйствуетъ благу людей. Какъ нѣкогда Гораціемъ воспѣтый другъ, Аристій Фусвъ, любимецъ боговъ:
Integer vitae scelerisque purus,
такъ и Левъ Николаевичъ блистаетъ своей душевной чистотой и нравственной цѣлостностью. И едва-ли кто изъ современныхъ европейскихъ писателей способенъ вліять въ большей мѣрѣ очистительно на сердце читателя, едвали кто способенъ переносить его въ міръ болѣе возвышенныхъ мыслей и чувствъ, чѣмъ это удается Л. Н. Толстому.
ЧАСТЬ II.
ФРАНЦУЗСКАЯ КРИТИКА.
1. Адольфъ Бадэнъ о романѣ "Война и Миръ".
2. Г. Ціонъ о Л. Н. Толстомъ, какъ пессимистѣ.
3. Де-Вогюэ о Л. Н. Толстомъ.