Какъ результатъ такого изученія, явилось сочиненіе, состоящее изъ четырехъ частей. Въ первой излагается ходъ его внѣшней жизни и его мыслей, которыя привели его въ убѣжденію въ томъ, что въ христіанскомъ ученіи есть истина. Во второй части христіанское ученіе обслѣдовано по толкованіямъ церкви, соборовъ и апостоловъ. Третья часть посвящена проповѣди Христа. Наконецъ, въ четвертой -- разсмотрѣны послѣдствія, какія должна имѣть эта проповѣдь, очищенная отъ всякихъ позднѣйшихъ извращеній.
Это глубокое изслѣдованіе убѣдило высокообразованнаго писателя, что "христіанство не только не есть смѣшеніе высокаго съ низкимъ, не только не есть суевѣріе, но есть самое строгое, чистое и полное метафизическое и этическое ученіе, выше котораго не поднимался до сихъ поръ разумъ человѣческій и въ кругу котораго, не сознавая того, движется вся высшая человѣческая дѣятельность: политическая, научная, поэтическая и философская.
"Новая вѣра", которая такъ потѣшаетъ весталокъ науки, основана на евангельскомъ словѣ о "непротивленіи злу". Только слѣдуя этому принципу, человѣкъ можетъ жить счастливо, ибо принципъ этотъ исключаетъ необходимость борьбы, сулитъ водвореніе мира и согласія, устраняетъ развратъ и семейные разрывы, месть, оскорбленія и воздаяніе зломъ за зло, войну, и, напротивъ, побуждаетъ людей считать другъ друга братьями и дѣтьми единаго отца. Вообще свѣтъ внутренней совѣсти возносится выше всего. Ея внушеніямъ должны подчиняться всѣ наши дѣйствія
Напрасно утверждать, будто Толстой проповѣдуетъ какой-то гасительный аскетизмъ или опасную ересь. Разумѣется, то, что съ спеціально догматической точки зрѣнія можетъ быть названо таковой, не подлежитъ литературной критикѣ, да едва-ли имѣетъ общественное значеніе. Въ "новой вѣрѣ" важенъ собственно взглядъ писателя на жизнь и ея нравственныя основы. Въ этомъ отношеніи нравственно-религіозное воззрѣніе Толстого полно животворныхъ и свѣтлыхъ мыслей. Онъ прямо и ясно говоритъ, что не слѣдуетъ произвольно устранять условія земнаго счастья, разрывать связь человѣка съ природой, а надо устроить свою жизнь такъ, чтобъ наслаждаться небомъ, солнцемъ, чистымъ воздухомъ, землей, покрытой растеніями и населенной животными. Весьма естественно здѣсь является требованіе, не особенно давно поддерживавшееся нѣкоторой частью нашей печати {См. между прочимъ "Педагогическій музей" 1879 г. No 2--3 "Гдѣ же настоящій храмъ счастья?"}, о необходимости физическаго труда, какъ источника физическихъ и нравственныхъ силъ и крѣпости. По отношенію къ семьѣ Толстой указываетъ на то, что, ища въ ней радостей, никто не долженъ уклоняться и отъ заботъ. Отсюда возникаетъ необходимость не бросать дѣтей на произволъ судьбы, не ввѣрять ихъ воспитаніе чужимъ людямъ, не дѣлать изъ нихъ узниковъ и не побуждать ихъ къ порчѣ физической, нравственной и умственной. Надо ли прибавлять еще, что человѣку, желающему жить счастливо, рекомендуется держаться нравственныхъ привычекъ?
Какъ ни просты, какъ ни стары покажутся инымъ мудрецамъ эти правила, но надо сознаться, что дѣйствительность представляетъ множество отступленій отъ нихъ. И чѣмъ выше поднимаешься по ступенямъ общественной лѣстницы, тѣмъ дальше удаляются люди отъ такого скромнаго и христіанскаго идеала. Подтвержденіемъ здѣсь можетъ служить масса наблюденій надъ русской жизнью, собранныхъ Толстымъ во всѣхъ его художественныхъ произведеніяхъ. Какъ извѣстно, Л. Н., проповѣдуя о необходимости водворенія добра и нравственнаго совершенствованія, не ограничивается только "глаголами". Онъ самъ показываетъ примѣръ чудесной цѣльной жизни, согласной съ очерченнымъ выше идеаломъ.
Что касается его литературной дѣятельности послѣдняго времени, она совершается совершенно въ духѣ христіанскаго ученія, какъ объясняетъ его самъ писатель. Наперекоръ сословнымъ предразсудкамъ современныхъ писателей, считающихъ и по сю пору какимъ-то недворянскимъ дѣломъ писаніе для народа, графъ Толстой посвятилъ свой геній на служеніе всему русскому народу въ самомъ широкомъ и благородномъ смыслѣ слова. Разсказъ "Чѣмъ люди живы?" рельефно разъясняетъ старому и малому, цивилизованному человѣку и простолюдину, счастливому и несчастливому, что въ мысляхъ и дѣйствіяхъ простаго человѣка есть животворный элементъ братской любви, что эта любовь есть единственная несокрушимая опора человѣческой жизни. Toft-же вѣрой въ животворную и жизнедѣятельную силу нравственнаго совершенствованія, въ духѣ Христова ученія, проникнуты разсказы Л. Н.: "Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ", "Два старика", "Упустишь огонь -- не потушишь" и "Свѣчка".
Относительно всѣхъ этихъ произведеній для народа можно сказать, что графъ Толстой съумѣлъ лучше и ближе всѣхъ русскихъ писателей подойти къ многотрудной задачѣ народной литературы. Въ подтвержденіе достаточно сослаться на свидѣтельства самой практики, имѣющіяся въ нашемъ распоряженіи. Этотъ опытъ провѣренъ надъ женскимъ отдѣленіемъ петербургской тюрьмы, (бывшаго Литовскаго замка). Всѣ разсказы Толстого слушаются заключенными тамъ, грамотными и неграмотными, съ огромнымъ интересомъ, а нѣкоторые -- съ истиннымъ увлеченіемъ. И они не только слушаются, но повторяются въ успѣшномъ пересказѣ другъ другу среди неграмотныхъ и грамотныхъ (не бывающихъ на чтеніи). Достаточно, напримѣръ, двумъ-тремъ заключеннымъ прочесть "Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ", "Чѣмъ люди живы" и проч., чтобъ человѣкъ пятьдесятъ добились сами знакомства съ полюбившимся авторомъ. Мало того, при всей скудости своего поденнаго заработка (7--12 коп. въ сутки, при чемъ только половина идетъ въ ихъ распоряженіе), онѣ, подобно всѣмъ простолюдинамъ, считающимъ книгу чѣмъ-то очень высокимъ по цѣнѣ, даже не зная дѣйствительной стоимости народныхъ изданій Толстого, настойчиво, просятъ купить на ихъ собственныя деньги эти книжечки. Онѣ берутъ ихъ съ собой на поселеніе или въ деревню, чтобы тамъ еще почитать и другихъ дать. Надо прибавить, что этого имъ никто не внушаетъ, зная ихъ крайность. Какъ-то само собой сложилась въ нихъ потребность имѣть при себѣ эти слова мудраго, искренняго и добраго человѣка.
Особенно сильный успѣхъ имѣетъ разсказъ "Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ". Чтеніе его, говорятъ, положительно напоминаетъ изученіе часослова въ прежнія времена, чуть не наизустъ. Только производится оно сознательнѣе и по собственному выбору. Всѣ остальные разсказы выслушиваются съ такимъ вниманіемъ, что работа, дающая заработокъ, откладывается въ сторону, и глаза слушательницъ напряженно слѣдятъ за чтеніемъ.
Опять-таки на основаніи указаній практическаго опыта, здѣсь-же позволительно сдѣлать небольшое замѣчаніе именно относительно развязки въ любимѣйшемъ изъ разсказовъ -- "Богъ правду видитъ, да не скоро скажетъ". Образъ этого безвинно осужденнаго и безропотно, съ величіемъ, несущаго свой крестъ Аксенова настолько реаленъ, настолько близокъ народу и полонъ жизненныхъ чертъ, что заключеннымъ невольно должно явиться впечатлѣніе, что это -- разсказъ о близкомъ знакомомъ, что заключенныя были недавно сами свидѣтельницами его исторіи, а подъ часъ, пожалуй, и лично причастны къ такому факту. Мученичество Аксенова и даже состраданіе въ настоящему злодѣю, загубившему его, будятъ въ душѣ слушательницъ не только симпатіи, а какое-то благоговѣніе въ невинно-наказанному. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, по мѣрѣ приближенія момента Божьяго сказа о правдѣ и истинѣ, наростаетъ въ душѣ до боли жгучая потребность справедливаго вознагражденія этого высокаго и долготерпѣливаго страдальца не только по его заслугамъ, а сторицею, какъ Господь награждаетъ Іова. И дѣйствительно, практика подтверждаетъ, что слушательницы заключенныя расходятся по своимъ камерамъ съ поникшими головами при той ужасной вѣсти, что Аксеновъ даже перестаетъ желать освобожденія и не доживаетъ до этого счастливаго дня. Какой-то холодъ остается въ сердцѣ, какая-то безнадежность за правду" ибо она явилась не только "не скоро", но слишкомъ поздно. Совсѣмъ другое бываетъ, когда при чтеніи развязка мѣняется приблизительно въ такой формѣ. Аксеновъ возвращается домой, испытываетъ минуты сладкаго свиданія съ любимой и крѣпко горевавшей семьей, потомъ приходитъ поклонъ міра и на минуту усомнившейся, но потомъ раскаявшейся и оставшейся ему вѣрной жены, и Аксеновъ хоть нѣсколько лѣтъ пользуется истиннымъ счастьемъ и особеннымъ Божьимъ благословеньемъ. При такой развязкѣ слушательницы расходятся обыкновенно съ умиротвореннымъ теплымъ упованіемъ въ сердцѣ на милосердіе Божіе, снимающее съ долготерпѣливаго праведника незаслуженный имъ позоръ.
При обзорѣ произведеній Льва Толстого за послѣднее время остается еще упомянуть о тѣхъ статьяхъ филантропическаго и народно-экономическаго содержанія, которыя вызваны были московской переписью и заботами автора о бѣдныхъ въ Москвѣ. Наблюденія, переданныя въ этихъ статьяхъ, вполнѣ новы и весьма любопытны. Но по мыслямъ и обобщеніямъ, освѣщающимъ значеніе этихъ наблюденій надъ бѣднымъ людомъ, эти очерки Л. Н. Толстого подтверждаютъ только высказанное или намѣченное имъ въ прежнихъ произведеніяхъ. Такъ, очерки "Деревня и городъ" развиваютъ и даютъ новыя иллюстраціи въ мыслямъ Левина по вопросу о поземельномъ строѣ въ Россіи. Тѣ-же идеи о вредѣ централизаціи въ городахъ, о вредѣ развитія внѣшней цивилизаціи, повлекшей за собою развитіе роскоши и, въ ущербъ земледѣлію, развитіе фабричной промышленности, кредита и прочихъ его спутниковъ. Какъ всякая строка Толстого, такъ и эти очерки дороги намъ, но въ нихъ мы не узнаемъ ни одной новой черты, которая была бы лишнимъ яркимъ лучемъ въ освѣщеніи нравственной личности нашего писателя.