Вообще вся исторія душевнаго голода, испытаннаго Левинымъ, совершенно согласна, мѣстами почти дословно, съ тѣмъ, что разсказалъ о себѣ Л. Н. Толстой въ своихъ признаніяхъ, писанныхъ имъ въ 1879 г. И Левинъ, какъ и авторъ "Анны Карениной", послѣ мучительныхъ поисковъ нашелъ отвѣтъ на свои вопросы о значеніи жизни въ вѣрѣ въ Бога и въ добро, какъ единственное назначеніе человѣка. Обладая этой вѣрой, онъ мечталъ достигнуть того, чтобы возможно бцло каждому вмѣстѣ съ милліонами разнообразнѣйшихъ людей, мудрецовъ и юродивыхъ, дѣтей и стариковъ, со всѣми -- съ мужикомъ, съ Бити, съ нищими и царями,-- понимать несомнѣнно одно и то-же и слагать ту жизнь души, для которой одной стоитъ жить и которую одну мы цѣнимъ.
Все это художественно резюмировано авторомъ въ сжатомъ разсказѣ (1882 г.) о снѣ его. Вотъ этотъ разсказъ:
"Вижу, что а лежу на постели. И мнѣ ни хорошо, ни дурно; я лежу на спинѣ. Но я начинаю думать о томъ, хорошо-ли мнѣ лежать; и что-то мнѣ кажется -- неловко ногамъ; коротко-ли, неровно-ли,-- неловко что-то; я пошевеливаю ногами и вмѣстѣ съ тѣмъ начинаю обдумывать, какъ и на чемъ я лежу, чего мнѣ до тѣхъ поръ не приходило въ голову. И наблюдая свою постель, я вяжу, что лежу на плетеныхъ веревочныхъ помочахъ, прикрѣпленныхъ въ бочинамъ кровати. Ступни мои лежатъ на одной такой помочи, голени -- на другой; ногамъ неловко. Я почему-то знаю, что помочи эти можно передвигать, и движеніемъ ногъ отталкиваю крайнюю помочу подъ ногами,-- мнѣ кажется, что такъ будетъ покойнѣе. Но я оттолкнулъ ее слишкомъ далеко, хочу захватить ее ногами, но съ этимъ движеніемъ выскальзываетъ изъ-подъ голеней и другая помоча и ноги мои свѣшиваются. Я дѣлаю движеніе всѣмъ тѣломъ, чтобы справиться, вполнѣ увѣренный, что я сейчасъ устроюсь; но съ этимъ движеніемъ выскальзываютъ и перемѣщаются подо мною еще и другія помочи, и я вижу, что дѣло совсѣмъ портится, весь низъ моего тѣла спускается и виситъ, ноги не достаютъ до земли. Я держусь только верхомъ спины, и мнѣ становится не только неловко, но отчего-то жутко. Тутъ только я спрашиваю себя то, чего прежде мнѣ и не приходило въ голову. Я спрашиваю,-- гдѣ я и на чемъ я лежу? И начинаю оглядываться и прежде всего гляжу внизъ, туда, куда свисло мое тѣло и куда я, чувствую, долженъ упасть сейчасъ. Я гляжу внизъ и не вѣрю своимъ глазамъ. Не то, что я на высотѣ, подобной высочайшей башни или горы, а я на такой высотѣ, какую я не могъ никогда вообразить себѣ.
"Я не могу даже разобрать -- вижу-ли что-нибудь тамъ внизу въ той бездонной пропасти, надъ которой я вишу и куда меня тянетъ. Сердце сжимается и я испытываю ужасъ. Смотрѣть туда ужасно. Если я буду смотрѣть туда, я чувствую, что сейчасъ соскользну съ послѣдней помочи и погибну. Я не смотрю, но не смотрѣть еще хуже, потому что я думаю о томъ, что будетъ со мной сейчасъ, когда я сорвусь съ послѣдней помочи. И я чувствую, что отъ ужаса я теряю послѣднюю державу и медленно скольжу по спинѣ ниже и ниже. Еще мгновенье -- и я оторвусь. И тогда приходитъ мнѣ мысль: не можетъ это быть правда, это сонъ,-- "проснись". Я пытаюсь проснуться и не могу. Что-же дѣлать, что-же дѣлать?-- спрашиваю я себя и взглядываю вверхъ. Вверху тоже бездна. Я смотрю на эту бездну неба и стараюсь забыть о безднѣ внизу и дѣйствительно я забываю. Безконечность внизу отталкиваетъ меня и ужасаетъ, безконечность вверху -- притягиваетъ и утверждаетъ меня. Я такъ же вишу на послѣднихъ, не выскочившихъ изъ-подъ меня помочахъ, надъ пропастью, я знаю, что я вишу, но я смотрю только вверхъ и страхъ мой пропадаетъ. Какъ это бываетъ во снѣ, какой-то голосъ говоритъ: "Замѣть это, это оно!" И я гляжу все дальше и дальше въ безконечность вверхъ, и чувствую, что я, успокоиваясь, помню все, что было, и вспоминаю, какъ это все случилось, какъ я шевелилъ ногами, какъ я повисъ, какъ я ужаснулся и какъ спасся отъ ужаса тѣмъ, что сталъ глядѣть вверхъ. И я спрашиваю себя: ну, а теперь, что-же,-- я вишу все такъ же? И я не столько оглядываюсь, сколько всѣмъ тѣломъ своимъ испытываю ту точку опоры, на которой я держусь. И вижу, что я ужь не вишу и не падаю, а держусь крѣпко. Я спрашиваю себя, какъ я держусь, ощупываюсь, оглядываюсь и вижу, что подо мной, подъ серединой моего тѣла, одна помоча, и что, глядя вверхъ, я лежу на ней въ самомъ устойчивомъ равновѣсіи, что она и одна держала прежде. И тутъ, какъ это бываетъ во снѣ, мнѣ представляется тотъ механизмъ, посредствомъ котораго я держусь, очень естественнымъ, понятнымъ и несомнѣннымъ, несмотря на то, что на-яву этотъ механизмъ не имѣетъ никакого смысла. Я во снѣ даже удивляюсь, какъ я не понималъ этого раньше. Оказывается, что въ головахъ у меня стоитъ столбъ и твердость этого столба не подлежитъ никакому сомнѣнію, несмотря на то, что стоять этому тонкому столбу не на чемъ. Потомъ отъ столба проведена петля какъ-то очень хитро и вмѣстѣ просто, и если лежишь на этой петлѣ серединой тѣла и смотришь вверхъ, то даже и вопроса не можетъ быть о паденіи. Все это мнѣ было ясно, и я былъ радъ и спокоенъ. И какъ-будто кто-то мнѣ говоритъ: "смотри-же запомни". И я проснулся."
Левъ Толстой, какъ и Левинъ, былъ осѣненъ свѣтомъ вѣры и нашелъ въ ней источникъ душевнаго успокоенія и настоящій смыслъ жизни. Сфинксъ бытія, такъ долго сидѣвшій на дорогѣ нашего писателя и своими темными вопросами сбивавшій его съ пути, потерялъ свою власть. Толстой попытался разгадать его предательскіе вопросы. А въ чемъ заключается эта разгадка, это показываютъ послѣднія произведенія графа Л. Н. Толстого.
ПОСЛѢДНІЯ ПРОИЗВЕДЕНІЯ Л. Н. ТОЛСТОГО.
НРАВСТВЕННО-РЕЛИГІОЗНЫЯ СОЧИНЕНІЯ. НАРОДНЫЕ РАЗСКАЗЫ.
О мистицизмѣ послѣднихъ произведеній Л. Н. Толстого въ нашей печати толковалось ужь черезчуръ много. Но тутъ, кажется, всего больше выяснились необычайная развязность и безцеремонное издѣвательство вершителей безусловнаго осужденія этому мистицизму. Душевный переломъ, пережитый великимъ русскимъ писателемъ, уподобляется "великосвѣтскому разочарованію". "Новая вѣра" обзывалась празднымъ фантазерствомъ. Господа, почему-то вдругъ записавшіеся въ присяжныя весталки науки, съ гаерствомъ провозглашали, что "карболовая кислота" для филантропіи дѣйствительнѣе "душеспасительныхъ глаголовъ" этой "новой вѣры" Толстого. Словомъ, совсѣмъ спятилъ Левъ Николаевичъ и носится съ своей "вѣрой", "какъ курица съ яйцомъ" (буквальное выраженіе одного изъ присяжныхъ критиковъ.)
Конечно, людямъ зауряднымъ, чисто-практическаго закала, всегда чудится помѣшательство тамъ, гдѣ резоннѣе было бы поискать причину ихъ недомыслія въ собственной ограниченности. Но въ данномъ случаѣ это высокомѣрное недомысліе и Хлестаковская развязность тѣмъ отвратительнѣе, что нравственно-религіозныя идеи осужденнаго писателя критиковались совершенно въ искалѣченномъ и превратномъ видѣ. Точно Толстой занесся въ такія заоблачныя сферы, гдѣ здравомыслящему существу нельзя было бы и дышать. На повѣрку выходитъ совсѣмъ иначе.
Въ самомъ дѣлѣ, Л. Н. Толстой, обращаясь въ изслѣдованію самыхъ отвлеченныхъ ученій, не сбрасываетъ слишкомъ много балласта Здраваго смысла и потому не заносится въ туманныя области, а видѣнъ всѣмъ и остается вблизи земли. Убѣдившись, что съ христіанскимъ ученіемъ неразрывно связано "единое значеніе смысла жизни", онъ сталъ изучать это ученіе. А какъ изучалось оно, показываютъ признанія самого Толстого: "Надо осторожно, внимательно разсмотрѣть его, для того, чтобы понять его,-- даже и не то, что понять, какъ я понимаю положенія науки. Я этого не ищу и не могу искать, зная особенность знанія вѣры. Я не могу искать объясненія всего. Я знаю, что объясненіе всего должно скрываться, какъ начало всего, въ безконечности." И Л. Н. Толстой сталъ сличать христіанство, какъ оно прилагается въ жизни, съ источникомъ этого ученія.