Совершенную противоположность съ судьбою Анны и Вронскаго представляетъ исторія любви Кити и Константина Левина. Любопытно, что и здѣсь идея Толстого о произволѣ случайностей, измѣняющемъ жизнь людей, остается во всей своей силѣ. Любовь Анны и Вронскаго начавшаяся при такихъ благопріятныхъ условіяхъ, имѣла глубоко-несчастную развязку. Напротивъ, отношенія между Левинымъ и Кити начались неудачно, а завершились полнымъ благополучіемъ.
Левинъ полюбилъ Кити. Попытка жениться на ней сперва не имѣетъ успѣха. Въ это время Вронскій ухаживалъ за Кити. Матери ея очень лестнымъ казалось имѣть такого богатаго зятя. Когда Вронскій пересталъ бывать у Щербацкихъ, Кити осталась одинокой. Она терзалась стыдомъ за свой отказъ Левину, къ которому питала расположеніе. Левину, въ свою очередь, тяжело было разстаться съ мыслью о женитьбѣ. "Любовь къ женщинѣ онъ не только не могъ себѣ представить безъ брака, но онъ прежде представлялъ себѣ семью, а потомъ уже ту женщину, которая даетъ ему семью. Для Левина женитьба была главнымъ дѣломъ жизни, отъ котораго зависѣло ея счастье". И Левинъ рѣшилъ замуравиться въ своихъ помѣстьяхъ, предаваясь различнымъ улучшеніямъ по сельскому хозяйству, во имя общаго блага. Онъ далъ себѣ слово не думать о Кити, а Кити поклялась не унижаться до сожалѣнія объ утратѣ такого славнаго человѣка.
Тѣмъ не менѣе оба нашли возможность убѣдиться въ томъ, что они любятъ другъ друга и могутъ составить себѣ взаимное счастье. Толстой любовно разсказываетъ, какъ совершился этотъ бракъ, какой восторгъ испытывалъ этотъ вѣчно умствовавшій Костя Левинъ при одной мысли о томъ, что Кити сдѣлается его женой, сколько свѣтлыхъ радостей внесла въ его жизнь эта женитьба. И тутъ, въ изображеніи этой законной любви, нѣтъ ничего намѣреннаго и предвзятаго. Съ тѣмъ-же глубокимъ безпристрастіемъ, съ какимъ описана исторія внѣзаконной любви Анны и Вронскаго, охарактеризовано и семейное благополучіе Кити съ Левинымъ. Счастье ихъ не было сплошной и безоблачной аркадской идилліей. Толстой не умолчалъ о недоразумѣніяхъ и пререканіяхъ, какія возникаютъ при совмѣстномъ сожительствѣ двухъ различныхъ характеровъ.
"Левинъ былъ женатъ третій мѣсяцъ. Онъ былъ счастливъ, но совсѣмъ не такъ, какъ ожидалъ. На каждомъ шагу онъ находилъ разочарованіе въ прежнихъ мечтахъ и новое неожиданное очарованіе. Онъ былъ счастливъ, но, вступивъ въ семейную жизнь, на каждомъ шагу видѣлъ, что это было совсѣмъ не то, что онъ воображалъ. На каждомъ шагу онъ испытывалъ то, что" испыталъ бы человѣкъ, любовавшійся плавнымъ, счастливымъ ходомъ лодочки по озеру, послѣ того, какъ онъ бы самъ сѣлъ въ эту лодочку. Онъ видѣлъ, что мало того, чтобы сидѣть ровно, не качаясь;-- надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что подъ ногами вода, и надо грести, и что непривычнымъ рукамъ больно, что только смотрѣть на это легко, а что дѣлать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.
"Бывало, холостымъ, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочныя заботы, ссоры, ревность, онъ только презрительно улыбался въ душѣ. Въ его будущей супружеской жизни не только не могло быть, по его убѣжденію, ничего подобнаго, но даже всѣ внѣшнія формы, казалось ему, должны были быть во всемъ совершенно не похожи на жизнь другихъ. И вдругъ, вмѣсто этого, жизнь его съ женою не только не сложилась особенно, а напротивъ вся сложилась изъ тѣхъ самыхъ ничтожныхъ мелочей, которыя онъ такъ презиралъ прежде, но которыя теперь противъ его воли получили необыкновенную и неопровержимую значительность. И Левинъ видѣлъ, что устройство всѣхъ этихъ мелочей совсѣмъ не такъ легко было, какъ ему казалось прежде".
Левъ Николаевичъ не забываетъ выставить на видъ ни одной изъ подобныхъ мелочей, и это не мѣшаетъ ему нарисовать чрезвычайно привлекательную картину счастливѣйшей семьи, для которой самымъ важнымъ со95
бытіемъ въ мірѣ является рожденіе ребенка. Но, несмотря на все счастье, на все очарованіе, на всѣ радости отъ семьи, Левинъ не находитъ удовлетворенія въ, окружающей жизни. Тутъ въ изображеніи душевнаго состоянія Левина, Л. Н. Толстой обозрѣваетъ современную жизнь русской интеллигенціи (70-хъ годовъ) со всѣхъ ея многообразныхъ сторонъ, во всей ея полнотѣ, съ переживаемыми ею настроеніями, злобами дня. Ничто въ себѣ не манитъ искренняго и правдиваго Левина. Онъ чувствуетъ свою полную разобщенность съ стремленіями своей среды. Наши общественные дѣятели, такъ много пекущіеся объ общемъ благѣ, кажутся Левину сухими резонерами, полюбившими общее благо не сердцемъ, а разсудкомъ. Наши народники понимаютъ народъ, какъ нѣчто отличное отъ другихъ людей, даже какъ нѣчто противоположное людямъ. Идеи политико-экономическія, обѣщающія вмѣсто бѣдности установить общее богатство, вмѣсто вражды -- согласіе и связь интересовъ, оказываются удобо-достижимыми лишь на бумагѣ.
Кругомъ все выходитъ чѣмъ-то построеннымъ на песцѣ, хрупкимъ, непрочнымъ и скоропреходящимъ. Всюду непримиримые контрасты, партіи, нападающія одна на другую. Всюду искусственность, фальшь, нравственная безурядица. Не къ чему примкнуть, не на что положиться, чтобъ считать свою жизнь полезной для себя и другихъ. И вотъ Левинъ съ сомнѣніемъ удаляется отъ всякой общественной жизни и всякую работу -для нея признаетъ ненужной. Любить же человѣчество теоретически въ его совокупности и презирать его въ частностяхъ дано развѣ философамъ, довольствующимся своими теоріями и системами. А Левинъ принадлежитъ именно къ разряду людей безъ готовыхъ теорій, людей живущихъ сердцемъ и повинующихся единственно тому, что подскажетъ сердце. Ни волновать, ни воодушевить его къ работѣ не могли тогдашніе вопросы, занимавшіе русскую интеллигенцію. Все это было чѣмъ-то несущественнымъ, дѣланнымъ, раздутымъ для праздной потѣхи толпы. Иновѣрцевъ смѣняли американскіе друзья. Отъ самарскаго голода интересы общественные переносились въ выставкамъ. Моднымъ увлеченіемъ сдѣлался потомъ и славянскій вопросъ. Для Левина тогдашнее возбужденіе, когда сотни людей спѣшили въ Сербію, куда и Вронскій уѣхалъ размывать свое горе, значило только, что "въ 80 милліонномъ народѣ всегда найдутся не сотни, а десятки тысячъ людей, потерявшихъ общественное положеніе, безшабашныхъ людей, которые всегда готовы -- въ шайку Пугачева, въ Хиву, въ Сербію..."
Такое же разочарованіе переживалъ самъ авторъ въ половинѣ 70-хъ годовъ. "Жизнь моя остановилась", пишетъ Толстой. Я могъ дышать, ѣсть, пить, спать, и не могъ не дышать, не ѣсть, не пить, не спать; но жизни не было, потому что не было такихъ желаній, удовлетвореніе которыхъ я находилъ бы разумнымъ. Если я желалъ чего, я впередъ зналъ, что удовлетворю или не удовлетворю мое желаніе, изъ этого ничего не выйдетъ. Если бы пришла волшебница и предложила мнѣ исполнить мои желанія, я бы не зналъ, что сказать. Если есть у меня не желанія, но привычки желаній прежнихъ въ пьяныя минуты, то я въ трезвыя минуты знаю, что это обманъ, что нечего желать. Даже узнать истину я не могъ желать, потому что я догадывался, въ чемъ она состояла: Истина была то, что жизнь есть безсмыслица."
На Толстого, какъ и на Левина, такъ глубоко повліяло тогда чувство ужаса передъ неразгаданностью и вмѣстѣ близостью и неизбѣжностью смерти, поразившей любимаго брата. Весь міръ казался ему тогда "маленькой плѣсенью, которая наросла на крошечной планетѣ." Всякія мысли, дѣла представлялись "песчинками". Онъ старался подъ гнетомъ такихъ мыслей сперва развлекаться всячески, чтобъ только не думать о смерти. Но потомъ онъ сталъ ужасаться не столько смерти, сколько жизни безъ малѣйшаго знанія о томъ,-- откуда, для чего, зачѣмъ и что она такое. "Организмъ, разрушеніе его, неистребимость матеріи, затѣмъ сохраненіе силы, развитіе -- были тѣ слова, которыя замѣнили ему прежнюю вѣру. Слова эти, и связанныя съ ними понятія, были очень хороши для умственныхъ цѣлей; но для жизни они ничего не давали, и Левинъ вдругъ почувствовалъ себя въ положеніи человѣка, который промѣнялъ бы теплую шубу на кисейную одежду и который въ первый разъ на морозѣ, несомнѣнно, не разсужденіями, а всѣмъ существомъ своимъ, убѣдился бы, что онъ все равно что голый, и что онъ неминуемо долженъ мучительно погибнуть". И счастливый семьянинъ, здоровый человѣкъ, Левинъ, подобно самому Толстому, былъ нѣсколько разъ такъ близокъ къ самоубійству, что пряталъ шнурокъ, чтобы не повѣситься на немъ, и боялся ходить съ ружьемъ, чтобы не застрѣлиться.