Наконецъ, не исключая и Кутузова, любимаго авторомъ героя, его великаго человѣка, нѣтъ ни одного героя, котораго графъ Толстой не пожелалъ бы принизить. Кутузовъ выставленъ подозрительнымъ, ворчливымъ, способнымъ гнѣваться до неистовства, и въ тоже время пресмыкательство его передъ царемъ доведено до крайности.
Но всѣ лица въ романѣ отъ перваго до послѣдняго обладаютъ однимъ общимъ качествомъ, первостепеннымъ качествомъ для всякаго разумнаго созданія -- они живутъ, и потому возбуждаютъ къ себѣ такой интересъ. Тѣни, которыхъ не щадитъ художникъ для своихъ картинъ, кладутъ отпечатокъ на нихъ лишь болѣе разительной правдивости. Пятна, какими покрываетъ онъ, точно съ умысломъ, физіономіи своихъ героевъ, придаютъ имъ рельефность, необыкновенный колоритъ. Это -- цѣлый міръ, цѣлая эпоха, богатая великими дѣлами и великими личностями, которую воскрешаетъ авторъ съ ея лихорадочной атмосферой.
Спеціально для французовъ критикъ полагаетъ, что въ романѣ "Война и миръ" передъ ними вполнѣ раскрывается русская жизнь. "Сотни историческихъ и этнографическихъ сочиненій не дадутъ намъ столь полнаго представленія о русскомъ характерѣ и темпераментѣ, какъ то сдѣлано въ трехъ томахъ разсматриваемаго романа". Набрасываетъ ли авторъ вѣрную картину русской аристократіи, легкомысленной, поверхностной, еще чувствующей на себѣ вліяніе Екатерининской эпохи, или же вводитъ читателя въ необузданную компанію юныхъ гвардейцевъ, рисуетъ ли патріархальность первопрестольной столицы въ сравненіи съ Петербургомъ, привольную жизнь крупныхъ помѣщиковъ или, въ видѣ контраста, представляетъ бытъ скромныхъ избъ, служащихъ главной квартирой для фельдмаршала -- вездѣ, по словамъ Бадэна, мы встрѣчаемъ на своемъ мѣстѣ, въ своей сферѣ, различные національно-русскіе тины, взятые изъ всѣхъ слоевъ общества, схваченные живьемъ, съ силой поистинѣ изумительной. Это -- вполнѣ Русь, настоящая, цѣлостная; съ нею-то знакомитъ этотъ чудесный романъ".
Бадэнъ не упустилъ изъ виду и философскую сторону даннаго произведенія гр. Толстого. Въ нашемъ романистѣ сказался тутъ фаталистъ въ самомъ широкомъ значеніи этого слова. По его мнѣнію, фатализмъ неизбѣженъ въ исторіи. Войны ведутся не въ силу какой-нибудь особенной причины, но въ силу совокупности, совпаденія различныхъ причинъ; событія совершаются, потому что они должны совершиться. Что касается отдѣльныхъ личностей, онѣ не больше, какъ безсознательныя орудія въ общемъ ходѣ движенія человѣчества и безсознательно повинуются только сцѣпленію обстоятельствъ. Отсюда водя индивидуума не имѣетъ рѣшительно никакого значенія. Критикъ отмѣчаетъ при этомъ протестъ нашего романиста противъ войны, находя, что гр. Толстой показалъ наглядно, какъ энергія личности, воля, умъ вынуждены совершенно стушеваться передъ грубою силою. "Можно спросить, наконецъ, не есть ли Пьеръ Безуховъ, этотъ истинный герой романа, созданіе болѣе сложное, чѣмъ онъ кажется на первый взглядъ? Не хотѣлъ ли графъ Толстой показать намъ, въ этомъ великовозрастномъ ребенкѣ, съ инстинктами сбивчивыми, но честными, который во Франціи, гдѣ онъ воспитывался, усвоилъ идеи весьма прогрессивныя для той эпохи, продуктъ переходнаго періода и типъ русскаго общества на порогѣ новой эры? Взятый въ плѣнъ французами, Пьеръ Безуховъ побуждается въ истинному изученію жизни примѣромъ и теоріями простаго солдата, его сотоварища по заключенію. Не слѣдуетъ ли здѣсь видѣть аллегорію? И не хотѣлъ ли авторъ показать этимъ, что спасеніе и будущее юнаго общества той эпохи могли быть обезпечены лишь при оставленіи традицій прошлаго вѣка и при сближеніи съ народомъ?"
Въ заключеніе своего отзыва, Бадэнъ отказывается подыскать въ современной литературѣ, французской и иностранной, другое произведеніе, которое могло бы стать наряду съ романомъ гр. Л. Н. Толстого. Французскій критикъ также затрудняется найдти прототипъ нашему писателю и въ прежнихъ литературахъ,-- до такой степени оригинальна манера его. Мѣстами въ "Войнѣ и мирѣ" онъ напоминаетъ Вальтеръ-Скотта, но отличается отъ него большей точностью въ концепціи и реальностью описаній. Иногда -- говоритъ въ заключеніе Бадэнъ -- гр. Толстой проявляетъ увлекательную прелесть Диккенса и его чуткость къ интимнымъ сторонамъ жизни, а въ иныхъ мѣстахъ напоминаетъ точность Меримэ. Но прежде всего онъ является самимъ собою. Авторъ "Войны и мира" -- русскій писатель до мозга костей".
ГРАФЪ Л. Н. ТОЛСТОЙ, КАКЪ ПЕССИМИСТЪ.
Россія и русскіе въ послѣдніе годы пользуются лестной для насъ привиллегіей въ высшей степени возбуждать въ себѣ общественное вниманіе Европы. Ни одна изъ новыхъ книжекъ, напримѣръ, французскихъ журналовъ не обходится безъ статьи, которая не имѣла бы того или иного отношенія въ Россіи. Источникъ такого любопытства заключается въ мнѣніи, что стомилліонной націи въ недалекомъ будущемъ должно принадлежать огромное и рѣшительное вліяніе на судьбы Европы. Какъ въ концѣ XVIII вѣка и началѣ ХІX-го исторія Европы непосредственно зависѣла отъ исторіи Франціи, такъ Россіи вскорѣ должна предстоять не менѣе вліятельная роль. Этимъ объясняется стремленіе французовъ изучить русскій народъ во всѣхъ проявленіяхъ его жизни, зондировать самые сокровенные изгибы его души, узнать его симпатіи и идеалы. Въ данномъ случаѣ Россія, дѣйствительно, Представляетъ широкое поле для изслѣдователя. "Nouvelle Revue" г-жи Эдмонъ Аданъ больше другихъ желала бы взять на себя починъ подобныхъ изслѣдованій. "Revue", между прочимъ, помѣстила интересный этюдъ г. Ціона о гр. Л. Н. Толстомъ, подъ заглавіемъ "Un pessimiste russe".
Г. Ціонъ пытается тутъ представить психологическую характеристику одного изъ первыхъ нашихъ писателей. Характеристика эта основывается не столько на произведеніяхъ Толстого, сколько на знаменитой "Исповѣди", гдѣ авторъ разсказываетъ всю свою жизнь внутреннюю, свою моральную борьбу, свои мечты и разочарованія, свои сомнѣнія, отчаяніе, короче сказать, всѣ страданія своей души. "Онъ насъ заставляетъ присутствовать при страшной драмѣ, при такой драмѣ, которую самоубійство не разъ угрожало окончить трагедіей". Г. Ціонъ видитъ въ "Исповѣди" Толстого "исповѣдь самой русской націи". Тайная борьба нашего писателя есть борьба русскаго ума въ теченіи послѣдняго пятидесятилѣтія. Его душевныя терзанія суть терзанія всего народа. Его пессимизмъ черта менѣе индивидуальная, чѣмъ характеристическая для цѣлой расы. "Исповѣдь" открываетъ намъ, какимъ потаеннымъ трудомъ русскій геній доходитъ то до нигилизма, то до болѣе странныхъ еще доктринъ "скопцовъ" "Хлыстуновъ" и прочихъ сектантовъ, для которыхъ исходнымъ пунктомъ служитъ пессимизмъ, а цѣлью -- всеобщее разрушеніе. Далѣе г. Ціонъ говоритъ о литературной дѣятельности Л. Н., о національныхъ типахъ въ его романахъ, объ историческихъ взглядахъ автора "Войны и Мира". Но главнымъ образомъ этюдъ г. Ціона любопытенъ какъ попытка физіолога опредѣлить источникъ пессимистическихъ тенденцій "Исповѣди" Л. Н. Толстого.
I.
Высокимъ положеніемъ, какое занялъ графъ Толстой въ ряду современныхъ русскихъ писателей, онъ обязанъ въ особенности несравненной тонкости и силѣ психологическаго анализа, обнаруженнаго во всѣхъ его произведеніяхъ. Въ этомъ отношеніи нѣтъ надобности дѣлать выборъ между различными произведеніями знаменитаго романиста. По объему незначительныя обличаютъ такое же превосходство таланта, какъ и самыя обширныя. Въ "Казакахъ", этомъ простомъ крови изъ военной жизни на Кавказѣ, въ "Утрѣ помѣщика", этомъ бѣгломъ эскизѣ сельскаго быта, также какъ и въ "Войнѣ и Мирѣ", этой огромной эпопеѣ съ безчисленнымъ множествомъ персонажей и съ многочисленными эпизодами, повсюду авторъ даетъ намъ ощупать рукою "я" своихъ героевъ, насъ посвящаетъ въ самые неуловимое оттѣнки ихъ мысли. Ничего изъ того, что происходитъ въ нихъ, не ускользаетъ отъ насъ. Бываетъ ли какая-нибудь мысль результатомъ предварительной работы ума или внезапно промелькнетъ она. не оставляя по себѣ никакого слѣда, писатель всегда излагаетъ ее просто, ясно, даже не опираясь на связь между мыслью и дѣйствіями, какія вытекаютъ изъ нея. У графа Толстого, какъ у всѣхъ реалистовъ, повѣствованіе очень обстоятельное, описанія весьма подробныя. Ему мало дѣла до того, нравится или нѣтъ такая-то подробность, имѣетъ она или нѣтъ существенное отношеніе въ сюжету, возвеличиваетъ или принижаетъ персонажъ, которому приписывается, хотя бы этотъ послѣдній былъ однимъ изъ тѣхъ персонажей, къ которымъ авторъ расположенъ наиболѣе.