Въ нравственной физіономіи такая же заботливость о точности, такое же отсутствіе всякаго пристрастія. Предосудительная мысль можетъ промелькнуть въ умѣ прекраснѣйшаго человѣка, мысль великая и благая можетъ явиться въ умѣ злодѣя. Нашъ писатель не желаетъ пренебрегать этими противорѣчіями, коренящимися въ глубинѣ человѣческой натуры. Одинаково невозможно читать его, не удивляясь безусловной истинѣ его анализа и его картинъ.
Эта точность тѣмъ поразительнѣе въ "Войнѣ и Мирѣ", что твореніе это обнимаетъ собою эпическую борьбу Россіи съ Наполеономъ I, отъ Аустерлица до Березины, воспроизводитъ политическую жизнь начала этого столѣтія и выдвигаетъ на сцену главныхъ героевъ этой бурной эпохи: Наполеонъ, Александръ I, Кутузовъ, Ростопчинъ министръ Сперанскій и пр., представлены въ самые критическіе моменты ихъ жизни. При своей изумительной способности проникновеніи графъ Толстой разоблачаетъ предъ нами скрытыя пружины, приводящія въ движеніе этихъ людей. Нѣсколькихъ подробностей съ виду незначительныхъ для него достаточно, чтобъ описать ихъ съ ногъ до головы. Не настаивая, не имѣя претензіи повліять на наше сужденіе, онъ успѣваетъ снять со многихъ изъ нихъ лживую маску, въ которую облекала ихъ офиціальная исторія, и поколебать самыя закоренѣлыя въ нашемъ умѣ предубѣжденія. До такой глубины онъ зондируетъ душу своихъ персонажей, до такой очевидности передана гармонія между сознательной или безсознательной работой ихъ мысли и ихъ видимыхъ поступковъ, что мы поражаемся вѣрностью его взглядовъ тѣмъ болѣе, чѣмъ менѣе авторъ старается насъ убѣждать.
Въ этомъ отношеніи съ графомъ Толстымъ, по словамъ г. Ціона, можетъ сравниться одинъ только изъ новѣйшихъ писателей, авторъ "Bouge et Noir" и "Chartreuse de Parme". Между ними существуетъ много схожаго. Подобно Стендалю, Толстой началъ военной профессіей и узналъ всѣ тягости военной жизни. Подобно Стендалю, Толстой сочеталъ въ себѣ впечатлительность съ ясновидѣніемъ. Оба съ самаго ранняго дѣтства привыкли мысленно смотрѣть внутрь себя, что позволило имъ читать съ совершенной прозорливостью въ сердцѣ другаго. Отсюда же и психологическая жизнь столь интенсивная, иногда даже столь ужасающая, жизнь, какой они могли надѣлить существа, созданныя ихъ воображеніемъ. Наконецъ, какъ у Стендаля, и у Толстого стиль размѣренный, сухой, математическій, лишенный всякой литературной претензіи. Видно, что каждое слово было поставлено но размышленіи тамъ, гдѣ оно находится, и что невозможно замѣстить его другимъ, не измѣняя безусловной точности мысли. Толстой зачастую, какъ будто, простираетъ презрѣніе въ фразѣ до пренебреженія къ синтаксису. Конструкція у него, соблюдая только строгую логичность, иногда намъ кажется неправильной и грубой. Наоборотъ, онъ владѣетъ словаремъ, какъ немногіе изъ русскихъ писателей владѣли до него. Благодаря искуснымъ вставкамъ, онъ умѣетъ самымъ ходячимъ словомъ придавать значеніе совсѣмъ неожиданное.
Пріискиваніе словъ никогда не доходитъ у него до того, чтобы сдѣлаться, какъ у нѣкоторыхъ изъ лучшихъ французскихъ писателей, маніей утомительной, заботой исключительной, передъ которой стушевывается всякое другое художественное поползновеніе. Напротивъ, ничто такъ не чуждо генію Толстого, какъ позированіе и искуственность. Искренній прежде всего, онъ любитъ только простоту и натуральность. Характеристична черта: наиболѣе удачные изъ найденныхъ имъ словъ, введенныя имъ съ новымъ значеніемъ въ обыденный языкъ, суть большею частью глаголы. Стендаль подыскивалъ преимущественно наиболѣе подходящія прилагательныя. Толстой, который повѣствуетъ но не описываетъ никогда, придаетъ глаголу наибольшую. важность. У нашего писателя все происходитъ въ дѣйствіи. Пусть оно внѣшнее (битва, путешествіе или какой-нибудь другой случай изъ заурядной жизни), пусть оно внутреннее (борьба мысли, колебаніе воли, волненіе страсти), все равно -- онъ очерчиваетъ всегда дѣйствія.
Нельзя сказать даже, что пейзажи, города, поля битвъ, по которымъ Толстой ведетъ читателя, изображаются живописно. Никогда онъ не предлагаетъ намъ картинъ, онъ показываетъ намъ вещи не въ себѣ самихъ, но сквозь впечатлѣніе, какое они производятъ на лицъ его повѣствованія. Кажется иногда, что писатель простираетъ свой психологическій анализъ на самую природу инертную. Ужасы поля битвы, таинственная прелесть луннаго свѣта въ степи, трагическая печаль Москвы, покинутой передъ нашествіемъ и ставшей уже добычей пожара,-- такія сцены невозможно написать съ болѣе разительной реальностью. И однакожъ, авторъ нигдѣ не описываетъ прямо: онъ ограничивается тѣмъ, что разсказываетъ, какое дѣйствіе они произвели на Андрея Болконскаго, на Пьера Безухова, на Наташу Ростову. Эти впечатлѣнія анализированы съ такой силой правды, что мы раздѣляемъ ужасъ, испытываемый Андреемъ на поляхъ смерти при Шенгравенѣ и Аустерлицѣ, вмѣстѣ съ Наташей мы испытываемъ опьяняющую прелесть охоты въ степи, а когда Пьеръ, бывшій свидѣтелемъ разрушенія Москвы, считаетъ себя призваннымъ расправиться съ завоевателемъ, мы готовы аплодировать его рѣшенію.
Въ разсказахъ такого рода Толстой достигаетъ до высшей степени искусства. Не довольствуясь воспроизведеніемъ всѣхъ подробностей драмы, внѣшней или внутренней, онъ заставляетъ читателя чувствовать среду, въ которой разыгрывается драма, онъ передаетъ впечатлѣніе отъ окружающаго воздуха, окутывающаго персонажи, и мы понимаемъ вліянія, какимъ они поддаются, потому что мы наравнѣ съ ними сами испытываемъ тоже. Благодаря этому ловкому препарированію, то, что на первый взглядъ показалось бы невѣроятнымъ, является только натуральнымъ. Напримѣръ, мы едва ли могли бы объяснить себѣ странную страсть, какой Наташа, будучи невѣстой Андрея Болконскаго, внезапно воспылала къ Анатолію Куракину, если бы авторъ не перенесъ насъ въ залъ театра, гдѣ слова любви, произнесенныя на сценѣ, яркое освѣщеніе отъ рампы и люстры, опьяняющее благоуханіе, несущееся изъ дожъ, наполненныхъ элегантными и кокетливыми дамами, если бы все это не сошлось, чтобъ взволновать чувства молодой дѣвушки. Въ виду интригъ, личныхъ самолюбій, соперничествъ, кипящихъ въ главной квартирѣ различныхъ русскихъ войскъ, мы нисколько не удивляемся, видя, какъ, въ самый критическій для Россіи моментъ, генералы и офицеры, хотя и не лишенные патріотизма, цѣнятъ выше спасенія отечества свои эгоистическія вожделѣнія. Мы предвидимъ печальный конецъ "маленькой графини", какъ скоро мы видимъ этотъ деликатный продуктъ утонченной цивилизаціи перенесеннымъ изъ раззолоченныхъ салоновъ столицы въ атмосферу удушливой дисциплины, между старымъ яростнымъ волтеріанцемъ и его дочерью столь же немилосердной, какъ и набожной. Напоминая Стендаля, какъ психологъ и аналистъ, Толстой превосходитъ его плодотворностью воображенія. Жюльенъ Сорель, Моска, Матильдъ-де-лаМоль -- этими тремя именами исчерпываются всѣ созданія французскаго романиста. Замѣтимъ еще, что Стендаль исключительно занимался анализированіемъ исключительныхъ существъ, съ великими и могучими помыслами или со страстями почти сверхчеловѣческими. Подобно нѣкоторымъ героямъ Шекспира, эти персонажи и правдивы, и вѣрны,-- правдивы, потому что они резюмируютъ въ себѣ неотъемлемыя черты нашей природы, воевода ихъ въ идеалъ, но ложны, какъ выраженіе конкретной дѣйствительности.
Число типовъ, созданныхъ Толстымъ, гораздо значительнѣе. Въ этомъ отношеніи нашъ писатель можетъ быть сравниваемъ только съ Бальзакомъ. Только "Comédie humaine" представляетъ собраніе лицъ столь же разнообразныхъ, какъ то видимъ въ "Воинѣ и Мирѣ". Это богатство тѣмъ болѣе замѣчательно, что, начиная такъ называемыми героями романа и кончая самыми эпизодическими персонажами, всѣ они написаны Одинаково законченно, всѣ выступаютъ съ тою же опредѣленностью, неизгладимо запечатлѣваются въ нашей памяти, посвящаетъ ли имъ авторъ цѣлую главу или же ограничивается нѣсколькими строками.
Предпочтеніе автора, болѣе или менѣе явное, къ тому или другому изъ его героевъ, обыкновенно содѣйствуетъ пониманію личности самого автора. Относительно Толстого этотъ пріемъ изученія оказывается весьма ненадежнымъ, въ виду того крайняго безпристрастія, какому романистъ не измѣняетъ никогда. Въ "Войнѣ и Мирѣ" можно замѣтить, что нѣкоторые персонажи, какъ князь Василій, княжна Елена, ему глубоко антипатичны. Но безстрастіе, съ какимъ онъ разоблачаетъ всѣ недостатки, всѣ слабости существъ, наиболѣе способныхъ снискать ваши симпатіи, сбиваетъ насъ на каждомъ шагу и вынуждаетъ отказаться отъ окончательныхъ сужденій. Обыкновенно, авторъ невольно выдаетъ свои внутренній предпочтенія преимущественно въ портретахъ женщинъ. Толстой насъ оставляетъ въ невѣдѣніи на счетъ того, какой изъ женскихъ типовъ наиболѣе подходитъ въ его идеалу. Приходится колебаться въ выборѣ между Наташей Ростовой и Мари Болконской. Но какая пропасть раздѣляетъ этихъ женщинъ одну отъ другой. Первая -- сама прелесть и обаяніе, послушна лишь влеченьямъ своего сердца, не спрашиваясь никогда съ головой, безсознательно отдается возвышеннымъ и поэтическимъ инстинктамъ, способна на преданность беззавѣтную тому, кого любитъ. Вторая -- чистая и холодная, мистичная и преданная, простая и въ то-же время гордая своимъ происхожденіемъ; она краснѣетъ при одной только мысли, что любовь можетъ проникнуть въ ея жизнь, и влюбляется въ перваго попавшагося мужчину, который говоритъ ей о любви; она смѣшна въ своемъ набожномъ кругу, но величественна своей дочерней почтительностью, и высокомѣрна передъ врагами отечества. Читатель можетъ самъ легко сдѣлать выборъ. Критикъ же не рѣшится указать, кого выбралъ бы авторъ. Внимательно изучая личность Толстого, начинаешь думать, что въ то время, когда онъ писалъ "Войну и Миръ", его предпочтенія еще не опредѣлились. По его воспитанію, по его свѣтскому прошлому, его влекло къ Наташѣ, тогда какъ мистичность, уже начавшая въ немъ развиваться, приближала его предпочтеніе въ набожной и серьезной Мари. Эти два женскіе типа отвѣчали двоякому душевному настроенію автора и ни одно еще окончательно не брало верха.
II.
Въ главѣ о національныхъ типахъ Толстого г. Діонъ останавливается лишь на тѣхъ, которые имѣютъ автобіографическое значеніе и воплощаютъ въ себѣ нравственныя тревоги самого автора. Съ этой точки зрѣнія, Пьеръ Безуховъ, герой "Войны и Мира", заслуживаетъ особеннаго вниманія критики.