Родившійся внѣ брака, сынъ русскаго вельможи, онъ былъ воспитанъ во Франціи. Въ этомъ воспитаніи не было твердой, опредѣленной системы. Онъ возвращается въ Россію, усвоивъ филантропическія идеи, почерпнутыя у великихъ философовъ XVIII-го вѣка, но не имѣя ни твердыхъ принциповъ, ни опредѣленныхъ политическихъ или соціальныхъ воззрѣній. Петербургскій большой свѣтъ сразу озадачиваетъ его. Онъ понимаетъ его пустоту, не отдавая себѣ точнаго отчета, чего собственно недостаетъ этому обществу, а также не знаетъ, какое назначеніе избрать ему, чтобъ оставаться вѣрнымъ своимъ смутнымъ гуманитарнымъ стремленіямъ. По прошествіи нѣкотораго времени, смерть отца дѣлаетъ его наслѣдникомъ огромнаго состоянія. Онъ принимается искать себѣ пути съ новымъ пыломъ, ничего не находитъ, предается прежнимъ оргіямъ и, наскучивъ ими, позволяетъ женить себя на холодной кокеткѣ, развращенные инстинкты которой ему не безъизвѣстны. Слабохарактерность и "извѣстное раздраженіе эпидерма" вовлекаютъ его въ этотъ бракъ, который вскорѣ становится для него позоромъ. Несчастливый въ бракѣ и не зная, куда себя дѣвать, молодой человѣкъ совершаетъ безпрестанныя поѣздки изъ Петербурга въ Москву и обратно, лишь бы уйти изъ своего дома и не чувствовать горькаго сознанія своей безполезности. Во время одной изъ такихъ поѣздокъ, онъ встрѣчаетъ франкмасона, который, распознавъ недугъ, какимъ онъ страдаетъ, склоняетъ его въ поступленію въ масонство. Это учрежденіе, добивающееся усовершенствованія рода человѣческаго, съ избыткомъ должно удовлетворить его потребностямъ благой дѣятельности. Пьеръ спѣшитъ послѣдовать этому совѣту. Съ неудержимой стремительностью хищнаго звѣря онъ кидается въ масонство, дѣйствовавшее очень рѣшительно въ Россіи того времени. Но этотъ пылъ не долго длится. Новопосвященный замѣчаетъ скоро, что внѣ своихъ ложъ масоны -- обыкновенные смертные, исполненные суетности и честолюбія. Онъ видитъ, что многіе добиваются посвященія въ масоны единственно съ цѣлью вступить въ связи, полезныя ихъ личнымъ интересамъ. Это открытіе отвращаетъ его отъ масонства, и съ тѣхъ поръ онъ посвящаетъ свои силы на другое дѣло. Онъ заботится объ улучшеніи участи своихъ многочисленныхъ крѣпостныхъ. Исполненный энтузіазма, онъ объѣзжаетъ свои обширныя имѣнія, тратитъ безумныя деньги на устройство дорогъ, школъ, больницъ, старается понизить тяжелыя недоимки, угнетающія его крестьянъ, и въ итогѣ пожинаетъ только разочарованіе. Его крѣпостные не понимаютъ его и недовѣрчиво относятся въ нововведеніямъ. Его управляющій обкрадываетъ его больше, чѣмъ когда либо, и присвоиваетъ себѣ деньги, предназначенныя мужикамъ. Недостатокъ энергіи, отсутствіе практичности и въ особенности неясность стремленій -- всѣ эти преобладающія черты характера Пьера снова разрушаютъ всѣ его начинанія. Межъ тѣмъ политическій горизонтъ омрачается. Тучи сгущаются на Западѣ. Наполеонъ собирается напасть на Россію. Неизбѣжность опасности, угрожающей его отечеству, лишь поверхностно волнуетъ Пьера. Онъ рѣшается исполнить свой долгъ е барина", приказываетъ на свой счетъ вооружить полкъ ополченцевъ и самъ отправляется въ границѣ, чтобъ слѣдить за событіями, въ качествѣ любопытнаго.

Онъ присутствуетъ при всеобщей растерянности, при неурядицахъ администраціи, при интригахъ военачальниковъ, при ужасныхъ сценахъ нашествія и при яростномъ возбужденіи населенія, потерявшаго голову. При зловѣщемъ заревѣ пожаровъ въ Смоленскѣ, онъ прозрѣваетъ и видитъ ужасъ драмы, разыгрывающейся вокругъ. Кровь его закипаетъ, патріотъ пробуждается въ атеистѣ и скептикѣ, сбитомъ съ толку праздностью и разгуломъ. Онъ чувствуетъ, что обязанъ исполнить какой-то долгъ. Но въ чемъ состоитъ этотъ долгъ? Пока онъ не находитъ еще отвѣта. Въ качествѣ любителя онъ принимаетъ участіе въ Бородинскомъ сраженіи. Тысячи ядръ сверкаютъ по сторонамъ вблизи него, межь тѣмъ какъ онъ, равнодушный въ опасности, безъ тѣни волненія смотритъ, какъ солдаты исполняютъ свою ужасную повинность. Хрипѣніе умирающихъ, крики раненыхъ раздаются въ его ушахъ, и все таки онъ себя спрашиваетъ, что ему дѣлать во всемъ этомъ. Словомъ, онъ возвращается въ Москву, еще ни на что не рѣшившись.

Но непріятель вступаетъ въ священный городъ. Послѣдній предоставленъ разрушенію. Отовсюду бѣжитъ населеніе, потерявши голову. Казни служатъ отвѣтомъ на пожары. Только тогда, въ виду этихъ развалинъ и этихъ убійствъ, Пьеръ полагаетъ, что онъ нашелъ свой путь и свой долгъ. Онъ считаетъ себя призваннымъ собственноручно убить Наполеона и освободить міръ отъ этого опустошительнаго меча. Онъ начинаетъ дѣлать свои приготовленія, приводитъ въ систему всѣ подробности своего плана, переодѣвается въ крестьянское платье, покупаетъ оружіе. Все готово. Но ужь такъ положено" чтобъ ни одинъ изъ замысловъ Пьера не доводился до благополучнаго окончанія. Арестованный, какъ поджигатель, онъ случайно избѣгаетъ разстрѣлянія и вмѣстѣ съ другими плѣнными попадаетъ въ смрадную яму, гдѣ эти несчастные становятся добычей всякаго рода страданій.

Здѣсь то онъ знакомится съ однимъ изъ солдатъ, Каратаевымъ, который и открываетъ ему, наконецъ, настоящую философію жизни, примиряетъ его съ самимъ собою и даетъ ему рѣшеніе вопроса, до силъ поръ тщетно отыскиваемое въ сочиненіяхъ французскихъ энциклопедистовъ и нѣмецкихъ философовъ, въ таинствахъ франкмасонста и въ исполненіи обязанностей помѣщика.

Этотъ Каратаевъ играетъ весьма крупную роль въ "Войнѣ и Мирѣ". Нѣкоторые критики считаютъ его не только главнымъ персонажемъ романа, но и высшимъ выраженіемъ русскаго характера. Григорьевъ (Аполлонъ), одинъ изъ сторонниковъ этого мнѣнія, находитъ даже прототипъ Каратаева въ Пушкинскомъ Бѣлкинѣ, въ типѣ, который Толстымъ будто-бы только развитъ и оттѣненъ съ большей опредѣленностью.

Такое сужденіе -- преувеличеніе, какъ большинство сужденій русской критики, привыкшей въ послѣднія двадцать лѣтъ тратить много таланта на то, чтобы сбивать съ толку общество и совращать съ пути литературу. Въ глазахъ петербургскихъ Аристарховъ всякая книга, не вдохновленная извѣстной тенденціей, безполезна, даже опасна, во всякомъ случаѣ лишена значенія. Бритеріумъ просто ребяческій: какое бы то ни было литературное произведеніе, романъ, поэма, повѣсть, должно преслѣдовать прежде всего цѣль соціальную и политическую, т. е. оно должно нападать на правительство, подрывать авторитетъ власти, бичевать пороки власти и привилегированныхъ классовъ, воспѣвать добродѣтели народа и скорбѣть о страданіяхъ его. Всякое произведеніе, не удовлетворяющее этимъ условіямъ, осуждается безаппеляціонно, и авторъ его, будь онъ самъ Тургеневъ, объявляется башибузукомъ, приканчивающимъ раненыхъ. {Такой огульный отзывъ о современной русской критикѣ страдаетъ нѣкоторой односторонностью. Если и были у насъ столь крайніе цѣнители литературныхъ произведеній, то въ настоящее время подобныя мнѣнія далеко не раздѣляются большинствомъ образованной публики. Тѣмъ не менѣе осужденіе тенденціознаго пристрастія, высказанное г. Ціономъ, не лишено значенія по отношенію къ критикамъ Л. Н. Толстого.}

Понятно, что, подъ вліяніемъ подобнаго предразсудка, критика единодушно видѣла въ Каратаевѣ господствующую личность, героя -- типъ національной эпопеи графа Толстого. Но что же такое этотъ Каратаевъ? Солдатъ скиталецъ, личность съ сомнительнымъ прошлымъ, влачившій нищенское существованіе во всѣхъ захолустьяхъ Россіи, терпѣвшій зимой отъ стужи, лѣтомъ отъ зноя, и во всѣ времена года -- отъ голода. Битый и оскорбляемый всѣми, онъ считаетъ несправедливость неизбѣжнымъ зломъ, выноситъ его съ фаталистической покорностью и утѣшается народными поговорками, которыми онъ пользуется на свой манеръ. Его поговорки банальны, его мораль двусмысленна, а мудрость этого Панглосса въ солдатскомъ мундирѣ не далеко ушла отъ мудрости юродивыхъ, столь многочисленныхъ въ Россіи.

Нельзя отрицать, что эта личность симпатична Толстому, что набожная приниженность, съ какою онъ преклонялся передъ всѣми несчастьями жизни, отвѣчаетъ извѣстному душевному настроенію нашего писателя, сдѣлавшемуся преобладающимъ у него въ послѣднемъ фазисѣ его психологическаго развитія. Но мы отказываемся допустить, что Каратаевъ воплощаетъ въ себѣ общерусскій типъ, и что писатель желалъ его представить таковымъ. По мнѣнію иныхъ критиковъ, типъ героя или, употребляя ихъ языкъ, хищнаго совершенно чуждъ русскому характеру, ибо этотъ послѣдній, если вѣрить имъ, по существу своему смиренный. Это взглядъ совершенно ложный.

Въ славянской крови примѣшалось достаточно восточныхъ элементовъ, такъ что фатализмъ, или, вѣрнѣе, безпечность, составляетъ одно изъ свойствъ русскаго темперамента. А у несчастливаго фатализмъ легко принимаетъ форму беззавѣтной приниженности. Оспаривать въ русскомъ народѣ существованіе инстинктовъ героическихъ или хищныхъ, если ужъ такъ нравится это слово, значило бы не признавать въ немъ великихъ качествъ. Его приниженность лишь внѣшняя. Было бы большой наивностью вдаваться въ ошибки на этотъ счетъ. Прислужничество не имѣетъ ничего общаго съ христіанскимъ смиреніемъ, и когда русскій вамъ говоритъ: "мы люди маленькіе, мы преклоняемся передъ вашимъ просвѣщеніемъ", то берегитесь, онъ навѣрное васъ объегоритъ. {"Слѣдующій эпизодъ какъ нельзя лучше характеризуетъ странную мораль, какой Толстой, одолжаетъ Каратаева, повидимому находя ее совершенно естественной. Французскій солдатъ далъ русскому плѣнному полотно, чтобъ тотъ сдѣлалъ рубашку. Солдатъ приходитъ за этой рубашкой, осматриваетъ ее и, собравшись унести ее, позволяетъ себѣ спросить остатокъ полотна. Каратаевъ и слышать не хочетъ объ этомъ. Лишь по настояніямъ Пьера и не безъ сожалѣнія, онъ исполняетъ требованіе француза. Послѣдній, видя огорченіе бѣдняка, даритъ ему это полотно, "краснѣя" (!). "Вотъ, замѣчаетъ разчувствовавшійся Каратаевъ, говорятъ, что они не христіане и, однако, у нихъ есть душа". Ни Пьеръ, ни авторъ, ни критики, нерѣдко цитирующіе эту сцену, кажется, не сомнѣваются, что лучшая роль тутъ принадлежитъ французу и что Каратаевъ былъ близокъ почти къ неделикатности".}

При жалкомъ существованіи, какое досталось Пьеру во время его заключенія, мы понимаемъ, что онъ увлекается сердечной пріязнью къ своему товарищу но плѣну. Является даже естественнымъ, что, при отсутствіи другихъ развлеченій, онъ слушаетъ съ нѣкоторымъ удовольствіемъ поговорки и изреченія; какими Каратаевъ любитъ уснащать свою бесѣду. Даже болѣе, Пьеръ проникается страшною ненавистью къ чужеземцу, какъ причинѣ всѣхъ бѣдствій, отъ которыхъ страдаетъ его отечество, онъ убѣждается легко, что простой русскій крестьянинъ обладаетъ болѣе истинной философіей, нежели всѣ, вмѣстѣ взятые, мыслители запада. Все это очень тонко подмѣчено, и Толстой тутъ даетъ новое доказательство своего удивительнаго таланта аналитика, показывая намъ, какимъ путемъ Пьеръ Безуховъ доходитъ до мистицизма нѣсколько грубоватаго. Есть, однако, въ типѣ Каратаева одна черта, которая обща у него съ графомъ Толстымъ и которая вполнѣ характеризуетъ все его духовное существо. Это -- національная исключительность столь преувеличенныхъ размѣровъ, что онъ не въ состояніи понимать ничего, что не русское или, скорѣе, никого, кто не русскій.