Мы привели восклицаніе Каратаева при полученіи подарка отъ французскаго солдата: "у нихъ есть душа!" восклицаетъ онъ съ удивленіемъ. Таковъ крайній предѣлъ уступовъ графа Толстого иностранцу. Онъ признаетъ за нимъ душу. Проникнуть въ эту душу, оцѣнить то, что. въ ней есть существеннаго, особенно возвышеннаго, Толстой рѣшительно неспособенъ. Этотъ несравненный аналитикъ, когда надо бываетъ обнажить самые потаенные уголки въ русскомъ характерѣ, впадаетъ въ шаржъ, какъ только ему хочется изобразить иностранца. Онъ строитъ свои тины при помощи традиціонныхъ шутовъ на счетъ различныхъ національностей. Въ французѣ онъ видитъ только фразера и кривляку. Сторона театральная единственно поражаетъ его въ Наполеонѣ и его маршалахъ. Легитимистскій эмигрантъ непремѣнно іезуитъ и похожъ на переодѣтаго аббата. Француженка -- интригантка безсердечная и способна только повторять при всякомъ случаѣ: "ma mère! ma pauvre mère! "Нѣмецъ разсуждаетъ, сочиняетъ теоріи и въ своемъ неизлечимомъ ослѣпленіи не замѣчаетъ практической ихъ невыполнимости, бросающейся прямо въ глаза. Англичанинъ (въ "Люцернѣ") вѣчный туристъ, какого можно встрѣтить въ Швейцаріи: эгоистъ и неспособный ни на какое артистическое чувство, ни на какой благородный порывъ. Маркизъ контрабандный или чичероне при гостиницѣ -- таковъ итальянецъ {Г. Ціонъ неосновательно полагаетъ, будто по этимъ частнымъ примѣрамъ и отдѣльнымъ чертамъ Толстой дѣлалъ общіе выводы о душѣ и характерѣ всѣхъ перечисленныхъ иностранцевъ. Этихъ ни на минуту не задается нашъ писатель. Всѣ отмѣченные "типы" выводятся съ присущими имъ комическими чертами соотвѣтственно ихъ случайному и, дѣйствительно, забавному положенію. Въ такомъ положеніи очутился Наполеонъ, ожидая депутаціи бояръ въ Москвѣ. Комичнымъ онъ долженъ былъ казаться въ часы туалета и во время аудіенціи съ Балашовымъ. Но совсѣмъ не комичнымъ изображенъ онъ, когда при Бородинской битвѣ ему пришлось сознаться въ безсиліи его прежде сильной руки. Легитимистъ въ салонѣ m-lle Шереръ и не могъ быть не комичнымъ. Г-жа Бурьенъ, по своему подчиненному положенію, являлась интриганткой и поселяла раздоръ въ семьѣ. Короче сказать, приводимые г. Ціономъ примѣры свидѣтельствуютъ только, что Толстой ими пользовался для характеристики не личностей данныхъ, а той среды, въ какой вращались они. Насколько же нашъ писатель способенъ подмѣчать серьезныя, а не забавныя типическія черты въ проявленіи однихъ и тѣхъ же душевныхъ свойствъ у различныхъ націй, показываетъ параллель, проведенная имъ относительно свойствъ самоувѣренности. "Нѣмцы, замѣчаетъ Толстой, бываютъ самоувѣренными на основаніи отвлеченной идеи -- науки, т. е. мнимаго знанія совершенной истины. Французъ бываетъ самоувѣренъ потому, что онъ почитаетъ себя лично, какъ умомъ, такъ и тѣломъ непреодолимо обворожительнымъ какъ для мущинъ, такъ и для женщинъ. Англичанинъ самоувѣренъ на томъ же основаніи, что онъ есть гражданинъ благоустроеннѣйшаго государства въ мірѣ и потому, какъ англичанинъ, знаетъ всегда, что ему дѣлать нужно, и знаетъ, что все, что онъ дѣлаетъ, какъ англичанинъ, несомнѣнно хорошо. Итальянецъ самоувѣренъ потому, что онъ взволнованъ и забываетъ легко и себя, и другихъ. Русскій самоувѣренъ именно потому, что онъ ничего не знаетъ и знать не хочетъ, потому что не вѣритъ, чтобы можно было вполнѣ знать что-нибудь. Нѣмецъ самоувѣренъ хуже всѣхъ, и тверже всѣхъ и противнѣе всѣхъ, потому что онъ воображаетъ, что знаетъ истину, науку, которую онъ самъ выдумалъ, но которая для него есть абсолютная истина".
Подобныя, хотя и мимоходомъ сдѣланныя параллели выказываютъ въ нашемъ писателѣ способность на нѣчто большее, чѣмъ повтореніе традиціонныхъ шутокъ.}.
Эта неспособность судить о всемъ, что иностранное, составляетъ, конечно, одну изъ наиболѣе характеристическихъ чертъ замѣчательнаго русскаго писателя. Она происходитъ не отъ незнанія, не отъ преднамѣренной враждебности. Нѣтъ, эта неспособность происходитъ отъ извѣстнаго склада ума, мы даже сказали бы, отъ извѣстной структуры мозга, которая мѣшаетъ Толстому проникать въ геній другаго народа, кромѣ русскаго народа. Такое же различіе въ составѣ мозга мѣшаетъ европейцу понимать странную психологическую жизнь русскихъ и заставляетъ его обосновывать свои сужденія на простыхъ внѣшнихъ явленіяхъ. Неосновательно предполагать, будто одно и тоже образованіе, одна и таже культура должны, если не дѣлать всѣ умы равными, то, по крайней мѣрѣ, доводитъ ихъ до пониманія, до разсужденій и выводовъ однимъ и тѣмъ же способомъ. Въ дѣйствительности справедливо обратное явленіе. Какъ не существуетъ двухъ лицъ, даже двухъ носовъ, похожихъ одинъ на другой, такъ не существуетъ и двухъ мозговъ безусловно тождественныхъ, а вслѣдствіе этого и двухъ умовъ, способныхъ разсуждать безусловно на одинъ и тотъ же манеръ. Восходя въ источнику несогласій политическихъ, научныхъ и прочихъ, почти всегда можно найти различіе въ способѣ аргументаціи. Одни и тѣ-же принципы, одни и тѣ-же данныя, послѣ болѣе или менѣе длиннаго ряда разсужденій, приводятъ въ заключеніямъ совершенно противорѣчивымъ. Различіе, весьма естественно, проявляется виднѣе въ двухъ умахъ, принадлежащихъ въ различнымъ расамъ. Какъ различные члены одной и той же націи представляютъ извѣстную общность характеровъ внѣшнихъ, такъ-же существуютъ между ними извѣстныя психологическія сходства.
Интеллектуальныя недоразумѣнія, разногласія, причиняемыя невозможностью одинаково смотрѣть на вещи, способствуютъ, по крайней мѣрѣ, настолько-же, насколько и антагонизмъ интересовъ, возбужденію и продленію борьбы между народами.
Конечно, по мѣрѣ того, какъ расширяются международныя сношенія, по мѣрѣ того, какъ стремятся объединить методы воспитанія и образованія, а обмѣнъ идей становится болѣе дѣятельнымъ между различными странами, избранная часть европейской интеллигенціи съ возрастающей легкостью усвоиваетъ различныя произведенія человѣческой мысли, каково бы ни, было ея географическое происхожденіе. Но этотъ космополитизмъ sui generis остается привилегіей меньшинства гораздо болѣе ограниченнаго, чѣмъ обыкновенно думаютъ, и у многихъ выдающихся умовъ рѣшительно не хватаетъ чувства въ иноземному.
Тоже видимъ и у графа Толстого. Натура его, по существу своему, русская, и мозгу его недоступны не идеи западныя -- онъ ихъ знаетъ и многія изъ нихъ усвоилъ себѣ,-- но та внутренняя работа, которая породила ихъ. Если знаетъ онъ, что дѣлаетъ иноземный народъ, то, наоборотъ, внутреннія побужденія этой дѣятельности ускользаютъ отъ него. Если ему не безъизвѣстно, что думаютъ писатели, что создаютъ художники по внѣшности, то, напротивъ, мысли этихъ писателей безсильны измѣнить его собственныя мысли, эти произведенія искуства неспособны волновать его. Нисколько не питая ненависти къ европейскимъ народамъ, онъ не испытываетъ слѣпаго удивленія во всему тому, что русское. Слишкомъ ясновидящій, чтобъ не замѣчать недостатковъ своихъ соотечественниковъ, онъ въ то-же время слишкомъ искрененъ, чтобъ не указывать на нихъ. Въ ряду многочисленныхъ національныхъ типовъ, разсѣянныхъ въ его романахъ, весьма немногіе внушаютъ къ себѣ симпатію. Его картины русскаго общества суть сатиры и тѣмъ болѣе жестокія, что тутъ уже одно сходство составляетъ горечь и что къ нимъ не примѣшивается задней мысли о томъ, чтобъ намѣренно чернить.
Шовинисты усматривали въ "Войнѣ и Мирѣ" оскорбленіе патріотизма. Это именно потому, что авторъ этого творенія разрушилъ всѣ легенды относительно кампаніи 1812 г., легенду о сожженіи Москвы Ростопчинымъ, легенду о знаменитомъ стратегическомъ планѣ, состоявшемъ въ непрерывномъ отступленіи съ цѣлью заманить непріятеля во внутрь страны и тѣмъ легче истребить его,-- потому, что онъ разоблачилъ путаницу позорныхъ интригъ, имѣвшихъ мѣсто въ главной квартирѣ; потому, что онъ подорвалъ историческія престижъ стараго генералиссимуса Бутузова, очертивъ точный портретъ этого безпечнаго кунктатора. Такъ какъ Толстой осмѣлился все это сдѣлать, то его и обвинили въ покусительствѣ на славу національную, словно повѣствованіе объ этой войнѣ не превратилось подъ перомъ его въ грандіознѣйшую эпопею.
III.
Обращаясь далѣе въ характеристикѣ историко-философскихъ взглядовъ нашего писателя, г. Ціонъ руководствуется главнымъ образомъ этюдомъ графа Льва Толстого, приложеннымъ въ его "Войнѣ и Миру": "Статьи о кампаніи 12-го года". По мнѣнію Толстого, вліяніе личности на ходъ историческихъ событій играетъ роль менѣе, чѣмъ второстепенную. Толстой не вѣритъ ни въ людей, ниспосланныхъ Провидѣніемъ, ни въ героевъ. Рѣшительно жертвуя свободной волей закону причинности, онъ не допускаетъ, чтобъ какая бы то ни было личность, какою бы силой нравственной или интеллектуальной ни владѣла она, могла вліять не только на событія военныя или политическія, но даже на ходъ собственнаго существованія. Нашъ писатель не забываетъ показать ничтожество нашихъ разсчетовъ, суетность того, что мы называемъ усильями нашей воли. Въ его великолѣпныхъ описаніяхъ битвъ Шёнграбенской, Аустерлицкой, Бородинской и нр., съ самаго начала и до конца, различныя перепетіи нападеній и защиты происходятъ совершенно внѣ разсчетовъ и предусмотрительности главнокомандующихъ. Побѣда или пораженіе, при такихъ условіяхъ, зависитъ естественно отъ случайности или скорѣе отъ стеченія обстоятельствъ, вполнѣ независимыхъ отъ намѣреній и составленныхъ плановъ. "Въ военномъ дѣлѣ пишетъ Толстой -- сила войскъ есть произведеніе изъ массы на что-то другое, на какое-то неизвѣстное х... X этотъ есть духъ войска, т. е. большее или меньшее желаніе драться и подвергать себя опасностямъ всѣхъ людей, составляющихъ войско, совершенно независимо отъ того, дерутся ли люди подъ командою геніевъ или негеніевъ, въ трехъ или въ двухъ линіяхъ, дубинами или ружьями, стрѣляющими 30 разъ въ минуту".
"Но", спрашиваетъ г. Ціонъ, "самый этотъ духъ не зависитъ ли отъ довѣрія, какое начальникъ съумѣетъ внушить своимъ солдатамъ?" Не одни генералы подвергаются игрѣ случайностей въ твореніи Толстого. Лицамъ частнымъ не лучше удается регулировать малѣйшія подробности своей домашней жизни, чѣмъ Багратіону и Бутузову обезпечить успѣхъ ихъ военныхъ комбинацій. Всѣ разсчеты оказываются невѣрными, всякая предусмотрительность ошибочной, все совершается иначе, чѣмъ того ожидали заинтересованные.