Эта идей, господствующая во всѣхъ твореніяхъ нашего автора, далека отъ того, чтобы придать его персонажамъ видъ маріонетокъ или автоматовъ, приводимыхъ въ движеніе невидимыми пружинами и не отвѣчающихъ за свои дѣйствія. Графъ Толстой -- слишкомъ точный наблюдатель человѣческой дѣйствительности, чтобъ не соблюсти надлежащей гармоніи между сознательными дѣйствіями и полученными результатами. Всегда онъ соблюдаетъ равновѣсіе между вмѣшательствомъ воли и игрою событій, которыя измѣняютъ и зачастую разрушаютъ всякіе планы и всякіе проекты. Быть можетъ, даже слишкомъ часто видишь, какъ личная воля обнаруживается какъ разъ при завязкѣ извѣстнаго событія. И она проявляется какъ будто для того только, чтобъ вскорѣ фактически потерпѣть блистательное фіаско. Это имѣетъ свое основаніе въ проницательномъ пониманіи графа Толстого людей и событій своей отчизны.

Г. Ціонъ такъ поясняетъ свое соображеніе. Отсутствіе стойкости, недостатокъ индивидуальной выдержки -- такія черты характера не трудно обнаружить у большинства русскихъ. Возгораясь непомѣрнымъ энтузіазмомъ во всякому начинанію, русскій человѣкъ скоро охладѣваетъ; встрѣчающіяся трудности, особливо если онѣ непредвидѣнныя и возростающія, не замедлятъ охладить его пылъ. Вскорѣ онъ начинаетъ удивляться, что взялся за дѣло съ такой рьяностью. Онъ говоритъ самъ себѣ, что цѣль не стоитъ столь значительныхъ усилій, и переходитъ къ другому дѣлу. Г. Ціонъ замѣчаетъ при этомъ: "напрасно было бы возражать намъ ссылкою на неукротимую энергію нигилистовъ и другихъ сектантовъ русскихъ, на вѣковое упорство русскаго правительства въ преслѣдованіи извѣстныхъ политическихъ видовъ. Въ русскомъ слишкомъ значительна доля восточной крови, чтобъ не отрѣшаться отъ индивидуализма. Но, напротивъ, тѣмъ, что называютъ въ русскомъ, "табуннымъ началомъ" онъ обладаетъ въ весьма сильной мѣрѣ. Отсюда энергія коллективной воли уравновѣшиваетъ слабость воли индивидуальной. Въ положеніи изолированномъ русскому не хватаетъ твердости, онъ отходитъ въ сторону и уступаетъ легко. Но ничто не способно его заставить обратиться вспять разъ, что онъ чувствуетъ себя съ толпой. "На міру и смерть красна" -- гласитъ очень популярная русская поговорка.

И такъ, становясь на точку зрѣнія своей націи, Толстой совершенно правъ, придавая мало значенія усиліямъ индивидуальной воли и, напротивъ, считая коллективную волю главнымъ двигателемъ событій. Пораженіе Наполеона въ Россіи произведено было не стратегическими планами Бутузова, не московскимъ пожаромъ, ложно приписываемымъ Ростопчину, не манифестами Александра I. Нашествіе разбилось о дикое противодѣйствіе всего населенія, которое, съ одного до другаго конца страны, поднялось на защиту своихъ очаговъ безъ фразъ и безъ театральнаго энтузіазма.

Въ чемъ, по мнѣнію г. Ціона, ошибается Толстой, такъ это въ томъ случаѣ, когда онъ отрицаетъ вліяніе индивидуальной воли на западные народы, когда онъ уменьшаетъ, напримѣръ, значеніе Наполеона I въ историческихъ событіяхъ начала текущаго столѣтія.

При изученіи внутренней личности Льва Толстаго небезинтересна и его философская теорія воли. Г. Ціонъ находитъ эту теорію ошибочной. По этой теоріи существуетъ противорѣчіе между сознаніемъ нашей воли, какъ высшаго двигателя нашихъ дѣйствій, и принципомъ причинности. Г. Ціонъ утверждаетъ, что никакого противорѣчія нѣтъ и быть не можетъ. "Чувство, вызываемое сознаніемъ воли, происходитъ просто отъ несовершенства человѣческой природы". Ошибка Толстого въ данномъ случаѣ объясняется чисто психологически.

"Среда, окружающая нашего писателя, на каждомъ шагу возбуждаетъ въ немъ презрѣніе и отвращеніе. Въ подтвержденіе этого достаточно прочесть нѣкоторыя страницы его "Исповѣди". Ума искренняго и честнаго, нашъ авторъ чувствуетъ омерзѣніе, встрѣчая всюду банальность, пустоту, отсутствіе интеллектуальной независимости, у однихъ набожность, у другихъ тщеславное и невѣжественное невѣріе. Ханжество первыхъ возбуждаетъ въ немъ недовѣріе; нелѣпый атеизмъ до того отвратителенъ ему, что онъ теряетъ всякую вѣру въ самыя несомнѣнныя данныя науки. Всякій умъ, возвышающійся надъ окружающей глупостью, но неизбѣжной реакціи, кидается въ противоположную крайность предразсудковъ, которые имѣютъ ходъ въ его кругу. Поэзія, неразлучная со всѣми религіями, поддерживаетъ ихъ престижъ, не смотря на смѣшныя стороны, какія придаютъ имъ суевѣрные взгляды многихъ вѣрующихъ. Но плоская и грубая банальность матеріалистовъ, по невѣжеству, можетъ сближать многихъ философовъ съ религіей. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что. Толстой испытывалъ подобныя чувства въ виду грубаго матеріализма, какимъ заражена большая часть русской молодежи. Достаточно сослаться на его сужденіе о вмѣшательствѣ науки въ вопросѣ о свободѣ воли: "Только въ наше самоувѣренное время популяризаціи знаній, благодаря сильнѣйшему орудію невѣжества -- распространенію книгопечатанія, вопросъ о свободѣ воли сведенъ на такую почву, на которой и не можетъ быть самого вопроса. Въ наше время большинство такъ называемыхъ передовыхъ людей, т. е. толпа невѣждъ, приняли работы естествоиспытатёлей, занимающихся одною стороной вопроса, за разрѣшеніе всего вопроса..."

"Графъ Толстой -- продолжаетъ г. Ціонъ -- правъ, негодуя на гибельные результаты предполагаемой популяризаціи естественныхъ наукъ. На сколько эти науки возвышаютъ и очищаютъ умъ небольшаго числа избранныхъ, способныхъ взбираться на ихъ высоту, настолько же онѣ затемняютъ тысячи мозговъ, которые воображаютъ, будто овладѣли ими, основательно усвоивъ кое-какіе изъ результатовъ ихъ или плохо уразумѣвъ нѣсколько общихъ выводовъ. Но если большинство злоупотребляетъ наукой, резонно- ли не признавать безспорныхъ истинъ? Можно сомнѣваться въ томъ, что человѣкъ происходитъ отъ обезьяны, пожимать плечами, читая фантастическія родословныя, которымъ пытаются придавать научный видъ. Это не мѣшаетъ принципу причинности быть маякомъ, озаряющимъ ученому неизмѣримость космоса".

IV

Въ "Исповѣди" своей графъ Толстой излагаетъ искренно и подробно свои сокровеннѣйшія мысли, посвящаетъ читателя въ свою борьбу и отчаяніе, въ свои сомнѣнія и вѣрованія, въ свои тріумфы и пораженія. Этотъ выдающійся умъ, наблюдая себя и анализируя себя съ точно такою же ясностью, какъ будто дѣло идетъ объ одномъ изъ героевъ его романовъ, разсказываетъ различные фазисы, имъ пережитые, и разсказываетъ такъ-же просто и здраво, по своему обыкновенію, заимствуя изъ реторики только сравненія. "Исповѣдь", по словамъ г. Ціона, есть монологъ Фауста, тѣмъ болѣе разительный, что монологъ этотъ пережитъ, и тѣмъ болѣе ужасный, что мы присутствуемъ при долголѣтнихъ мукахъ и разочарованіяхъ. Подобно Гетевскому Фаусту, графа Толстого мучаетъ вѣчный вопросъ жизни. Подобно ему. онъ ищетъ рѣшенія сперва въ философіи. Получая лишь неопредѣленные отвѣты, различающіеся по школамъ, онъ стучится въ двери наукъ. Онъ обращается поочереди къ исторіи, къ наукѣ о правѣ, къ физикѣ, къ біологіи. Несмотря на огромные успѣхи наукъ, со временъ Фауста, эти науки остаются безмолвными по единственному вопросу, интересующему безпокойнаго искателя, или если отвѣчаютъ на него, то неудовлетворительно. Отчаяваясь найти рѣшеніе проблеммы, онъ желаетъ смерти, чтобъ положить конецъ своимъ мукамъ. Жизнь только ложь. Науки могутъ только облегчить или улучшить матеріальное существованіе человѣка. Философія только разъясняетъ вопросъ, не рѣшая его. Земныя радости, счастье, какимъ наслаждаешься въ кругу преданной жена и дѣтей, служащихъ надеждой будущаго, удовлетворенное самолюбіе, пріобрѣтенная слава, общественное уваженіе, полный достатокъ -- все это лишь лживое покрывало, подъ которымъ жизнь старается скрыть отъ насъ свое истинное ничтожество чтобъ привязать въ себѣ. Все это суета, все это должно кончиться со смертью. И, слѣдуя логикѣ Фауста, Толстой, чтобъ избѣжать смерти, думаетъ о самоубійствѣ. Къ счастью, онъ не выполняетъ своего намѣренія. Сойдя съ послѣдней ступеньки своего отчаянія, онъ, спустя нѣкоторое время безутѣшнаго прозябанія, снова начинаетъ свои тяжкіе и мучительные поиски за истиной.

Отыскивая зародышъ пессимистическаго направленія нѣкоторыхъ философовъ, авторъ этюда находитъ, что оно можетъ быть объяснено чисто физіологически. Нерѣдко равновѣсіе нравственной и интеллектуальной жизни нарушается какой-нибудь физической или моральной слабостью, благопріобрѣтенной или наслѣдственной. Не трудно убѣдиться въ этомъ изъ біографіи Шопенгауера, Целльнера, Дюринга и другихъ пессимистовъ. Первый имѣлъ наслѣдственное предрасположеніе въ помѣшательству и самоубійству. Одаренный замѣчательно свѣтлымъ умомъ, способный понимать все великое и прекрасное, Шопенгауеръ былъ обреченъ на жалкое прозябаніе гдѣ то во Франкфуртѣ. Тогда какъ душевно онъ виталъ въ безконечности, тѣлесно онъ оставался заключеннымъ въ узкой рутинѣ провинціальныхъ нравовъ. Питать самыя нескромныя потребности, любить всякія красоты, все изящное, и прозябать во Франкфуртѣ -- какъ въ такихъ условіяхъ не придти въ заключенію, что жизнь есть зло? Какъ не проповѣдывать пессимизма? Если бы нравственныя силы его были въ уровень съ его интеллектуальными способностями, онъ бы, замѣчаетъ г-нъ Ціонъ, вмѣсто грубыхъ инстинктовъ, питалъ благодѣтельныя стремленія и, какъ Спиноза, какъ Бантъ, какъ многіе другіе, жизнь которыхъ была гораздо несчастнѣе, нежели его, онъ достигъ бы той ясности духа, которая является результатомъ совершеннаго равновѣсія между величіемъ ума и характера, составляя величайніее счастіе для истиннаго мудреца. Съ тѣми же грубыми инстинктами, но съ меньшимъ умомъ, Шопенгауеръ могъ бы сдѣлаться убѣжденнымъ коммунаромъ