Ученый Целльнеръ, наиболѣе выдающійся изъ адептовъ франкфуртскаго философа, не разъ подвергался припадкамъ умопомѣшательства, и родители его были поражены душевной болѣзнью. Болѣзнь эта обезобразила его, обрекла его на жизнь холостяка, что также не мало содѣйствовало развитію въ немъ пессимистическаго настроенія. Что сказать о Дюрингѣ, который страдаетъ слѣпотой? О Гартманѣ, предрасположенномъ къ параличамъ? О поэтахъ, проклинающихъ жизнь только потому, что она ведетъ къ смерти, и говорить нечего. Они тянутъ безутѣшную ноту или для того, чтобъ попасть въ тонъ пессимистамъ, или потому, что, находя жизнь весьма прекрасной, оплакиваютъ ея конецъ. Это -- счастливцы, которымъ жаль только своего слишкомъ кратковременнаго счастья. Смерть, въ ихъ глазахъ, "ненавистна, отвратительна, безумна, когда она рѣшается холодно простирать свою слѣпую руку на добродѣтель и геній" (Ренанъ). О! безъ со мнѣнія, очень понятно, что человѣкъ, одаренный сильнымъ умомъ, возмущается при той мысли, что достаточно одного куска запекшейся крови, дуновенія вѣтра или какихъ то неосязаемыхъ микробовъ, чтобъ навсегда разбить удивительный инструментъ, которымъ онъ обладаетъ. Но это чувство совсѣмъ чуждо пессимистической доктринѣ) которой стремленія, напротивъ, призываютъ смерть, чтобъ избавиться "страха жизни". Истинный пессимистъ, каковъ Толстой, но словамъ г. Ціона, сжигаетъ свои сочиненія, вмѣсто того, чтобы изливать свою печаль въ мелодичныхъ стихахъ; онъ дѣлается отшельникомъ или "скопцомъ", вмѣсто того, чтобъ прохаживаться по гостинымъ съ меланхолической думой на челѣ.
V
Пессимизмъ графа Л. Н. Толстого на первый взглядъ понять не такъ легко. Тутъ физіологу приходится имѣть дѣло не съ жертвою судьбы. Ни природа, ни общество не были мачихами но отношенію къ нашему писателю. Родовитость, значительное состояніе, наилучшія связи въ свѣтѣ, любящая и любимая семья, несравненные литературные успѣхи, небывалая слава, здоровье крѣпкое и цвѣтущее, обширныя познанія, пріобрѣтенныя безъ большихъ усилій -- все это дано Толстому въ широкихъ размѣрахъ. И однако-жь, этотъ любимецъ судьбы, этотъ счастливѣйшій изъ смертныхъ, этотъ полезнѣйшій изъ художниковъ, восхищающій своими произведеніями тысячи людей, доказываетъ безполезность бытія, суетность существованія, стыдится своихъ безсмертныхъ твореній, называетъ книгопечатаніе однимъ изъ гибельнѣйшихъ изобрѣтеній человѣчества, потому только, что оно мѣшаетъ ему уничтожить навсегда его напечатанныя сочиненія, какъ онъ уничтожилъ въ рукописи свой романъ (Декабристы". Тутъ какая-то загадочная проблемма, способная смутите физіолога. Но г. Ціонъ смѣло берется ее разрѣшить.
Авторъ этюда о пессимизмѣ Л. Н. Толстого различаетъ двоякаго рода вліянія, оказавшія свое дѣйствіе на Толстого,-- однимъ изъ нихъ подвергается весь русскій людъ, а другія -- исключительно личныя, индивидуальныя. Не разъ было замѣчено, что какая то печальная нотка преобладаетъ у всѣхъ безъ исключенія нашихъ поэтовъ, романистовъ, художниковъ, музыкантовъ. Поэты впадаютъ въ элегическій тонъ, романисты становятся реалистами и потому меланхоличными, какъ самая русская жизнь. Живописцы изображаютъ преимущественно сюжеты грустные или мрачные, краски у нихъ тусклыя и сѣрыя; композиторъ не выходитъ изъ сферы минорныхъ аккордовъ, отличающихъ всѣ народныя мелодіи. Эта грустная нотка обязана воздѣйствію всей массы многообразныхъ условій русской дѣйствительности, начиная отъ суроваго климата, болѣзненной впечатлительности славянской натуры и кончая апатіей, порождаемой убѣжденіемъ, что всякое доброе начинаніе должно роковымъ образомъ оставаться безплоднымъ. Отсюда меланхолія и пессимизмъ, по словамъ г. Ціона, составляютъ отличительныя черты русской натуры. Русскій человѣкъ чрезвычайно отзывчивъ на грустныя впечатлѣнія своей среды, хотя имъ и не удается сломить суровую апатію. Опьяненіе, мѣняющее обычный характеръ людей, дѣлающее француза грубымъ и придирчивымъ, нѣмца учтивымъ и любезнымъ, англичанина оживленнымъ и остроумнымъ, голландца болтливымъ, одно только опьяненіе дѣлаетъ русскаго веселымъ и оптимистомъ. Но, въ нормальномъ состояніи, меланхолія и пессимизмъ составляютъ отличительную черту его натуры. Понятно, что и на произведеніяхъ русскихъ писателей невольно отражается національный темпераментъ. Даже у такихъ юмористовъ, какъ Гоголь и Щедринъ, постоянно пробивается наружу меланхолическое настроеніе. Только Тургеневъ -- единственный изъ русскихъ писателей -- избѣжалъ до извѣстной степени воздѣйствія національнаго пессимизма, но это отчасти можетъ быть объяснено его продолжительнымъ пребываніемъ заграницей. "Неокрыленность фантазіи -- вторая черта русскаго ума, свойственная, впрочемъ, всѣмъ юнымъ народамъ. Воображеніе, по замѣчанію Филарета Шаля, есть идеализированное воспоминаніе. При отсутствіи интелектуальнаго прошлаго, русскій преслѣдуетъ всякіе принципа до крайнихъ выводовъ изъ нихъ. Этой неумолиной логикой вмѣстѣ съ сухостью воображенія и объясняется слѣдующее странное явленіе: въ Россіи все, что не набожно, дѣлается матеріалистическимъ. Спиритуализмъ съ своимъ туманнымъ credo, съ своимъ богомъ, который не богъ откровенія и не богъ пантеистовъ, навсегда останется мертвой буквой для русскаго ума. Не менѣе трудно ему остановиться на чисто механическомъ міровозрѣніи, которое, чуждаясь смутныхъ хитросплетеній спиритуализма, а равно грубости матеріализма, удовлетворяетъ въ настоящее время умы настоящихъ ученыхъ. Фактъ извѣстный: религіозныя секты, подобныя "скопцамъ", и политическія, каковы нигилисты, въ основѣ своей имѣютъ одно и тоже происхожденіе. одинъ и тотъ же характеръ. Тамъ мистики, стремящіеся разрушить родъ человѣческій съ цѣлью исторгнуть его изъ оковъ паденія и смертнаго грѣха; тутъ -- матеріалисты, стремящіеся благоустроенное общество привести въ дикому состоянію т. е. къ такому состоянію, гдѣ люди могли бы отдаваться борьбѣ за существованіе въ тѣхъ же самыхъ условіяхъ притязательнаго равенства, въ какихъ существуютъ хищные звѣри". Что касается твореній графа Л. Н. Толстого, то въ нихъ именно сказывается исключительно русскій умъ, безусловно чуждый воспріятію какихъ-либо западныхъ вѣяній. И понятно, слѣдовательно, почему въ тѣхъ самыхъ условіяхъ жизни, которыя были бы способны обезпечить счастье любому изъ европейцевъ, графъ Толстой могъ поддаться вліянію крайняго пессимизма. Но внѣ, такъ сказать, родовыхъ вліяній, г. Ціонъ отыскиваетъ въ "Исповѣди" слѣды индивидуальныхъ причинъ склонности Л. Н. въ пессимизму.
Вступивъ въ свѣтъ, онъ, какъ психологъ по натурѣ, долженъ былъ сдѣлать неутѣшительныя наблюденія на полѣ, открывшемся для его наблюденій. Чѣмъ ближе онъ входи.въ въ различные кружки общества, тѣмъ неблагопріятнѣе выносилось впечатлѣніе, которое вскорѣ смѣнилось отвращеніемъ, а затѣмъ полной мизантропіей. Напрасно было бы думать, что только изъ петербургскихъ гостиныхъ графъ Толстой могъ вынести неблагопріятное впечатлѣніе. Умѣнье читать въ душахъ вездѣ найдетъ себѣ дурное чтеніе. Разница только въ томъ, что въ такихъ центрахъ, какъ Парнасъ или Лондонъ, фальшивый лоскъ тщательнѣе скрываетъ извѣстные недостатки, тогда какъ эти недостатки у насъ какъ-то сразу видны проницательнымъ взорамъ. Блестящіе литературные успѣхи сблизили его со всѣми выдающимися петербургскими писателями, журналистами и критиками. Подъ благовидной внѣшностью этой среды отъ него не ускользнули ея недостатки, тѣ же, что и у свѣтскихъ людей: тотъ же эгоизмъ, такое же интриганство, такое же прислужничество передъ людьми съ положеніемъ, та же низменная зависть. Чистая душа его возмутилась. Онъ никакъ не можетъ допустить, чтобъ эта низость была общей, не можетъ признать, что общество всюду одержимо такими пороками. И онъ приходитъ къ заключенію, что въ столичномъ обществѣ утерянъ истинный смыслъ жизни. Стало-быть, не здѣсь надо искать настоящаго отвѣта на вопросъ жизни. Надо ѣхать въ провинцію. Тамъ онъ узнаетъ, какъ слѣдуетъ жить.
Подобно Пьеру Безухову, герою "Войны и мира". Толстой начинаетъ вести жизнь путешественника, полную приключеній. Онъ сражается на Кавказѣ, вращается въ кругу защитниковъ Севастополя, путешествуетъ по Европѣ, потомъ удаляется въ деревню и пытается посвятить себя благу крестьянъ. Наконецъ, онъ принимаетъ живое участіе и въ общественной дѣятельности провинціальныхъ земскихъ собраній. Надо ли говорить, что нигдѣ онъ не встрѣчаетъ полной гармоніи въ жизни? Если отовсюду онъ извлекаетъ шедевры -- севастопольскіе разсказы, кавказскія повѣсти, "Утро помѣщика",-- за то, послѣ каждаго изъ жизненныхъ испытаніе, онъ дѣлается все болѣе разочарованнымъ, все болѣе неудовлетвореннымъ.
Такимъ образомъ графъ Толстой становится жертвой своей проницательности, своего удивительнаго дара наблюдательности. Съ юныхъ лѣтъ онъ уже. смотритъ разочарованнымъ, получаетъ отвращеніе въ обществу и жизни. Наконецъ, не питая того благодушнаго презрѣнія, которое спасаетъ отъ меланхоліи иныхъ разочарованныхъ людей, онъ отдается пессимизму.
Вторую причину его пессимистической ипохондріи, какой запечатлѣны стремленія писателя, жаждущія свѣта, усилія его проникнуть въ вѣчную "тайну бытія", г. Ціонъ видитъ въ недовольствѣ Толстого и другими, и собой, а это недовольство имѣетъ своимъ источникомъ необычайную легкость его литературныхъ успѣховъ. "Это подтверждается многочисленными примѣрами. Человѣкъ, единственно силой своего генія и безъ особеннаго труда, создавшій себѣ крупное положеніе въ литературѣ, въ искусствѣ или наукѣ, вскорѣ теряетъ вкусъ къ тому дѣлу, которому онъ обязанъ своей знаменитостью. Мы какъ-то спѣшимъ восчувствовать презрѣніе къ нашимъ собственнымъ твореніямъ, какъ скоро усилія, на нихъ потраченныя, оказываются слишкомъ ничтожными, въ сравненіи съ настоящей цѣной этихъ твореній и съ тѣмъ удивленіемъ, съ какимъ относятся къ нимъ. Человѣкъ по истинѣ великій, вмѣсто того, чтобъ привязываться въ предмету, создавшему ему реноме, вскорѣ проникается къ нему презрѣніемъ и, если онъ не лишенъ самолюбія, онъ ищетъ новыхъ лавровъ на пути, нерѣдко несогласномъ съ его натурой. Великій живописецъ гордится своими умѣренными успѣхами въ искусствѣ музыкальномъ. Знаменитый ученый, труды котораго останутся вѣками неисчерпаемымъ источникомъ великихъ идей и важныхъ открытій, тщеславится своими побѣдами на поединкѣ. Одинъ прославленный поэтъ, бывшій въ то-же время посредственнымъ политикомъ, гордился особенно этой послѣдней ролью (Ламартинъ). Другой поэтъ цѣнилъ искусство пѣвца гораздо выше своихъ безсмертныхъ произведеній. Наконецъ, сколько первоклассныхъ романистовъ, подъ градомъ насмѣшекъ, добиваются славы драматурговъ!
Объясняется такая аномалія весьма просто. Какъ въ себѣ, такъ и въ другихъ, мы привыкли по затраченнымъ усиліямъ цѣнить достигнутые результаты. Потому-то чѣмъ болѣе противорѣчитъ нашимъ природнымъ склонностямъ какое-нибудь дѣло, тѣмъ болѣе энергіи кладемъ мы на его исполненіе.
Толстой творитъ легко. Чувствуется при чтеніи его произведеній, что образцовыя страницы въ нихъ вышли изъ головы писателя во всей своей красѣ, совершенно законченными, и не нуждаются ни въ какой ретуши. Къ столь счастливому дару присоединяется рѣдкое счастье, съ самаго начала своихъ литературныхъ дебютовъ, быть понятымъ, оцѣненнымъ и выдвинутымъ на видное мѣсто... Толстого осыпаютъ похвалами, лестными отзывами. Какое же, вліяніе долженъ имѣть на него этотъ успѣхъ?