"Исповѣдь" повѣствуетъ объ этомъ откровенно и съ безусловной искренностью. Онъ презираетъ критику и своихъ читателей именно за то удивленіе, какимъ его награждаютъ, и онъ не безъ презрѣнія относится къ своимъ твореніямъ. Не измѣняя своей прямотѣ, своей честности, онъ приходитъ въ мысли, что онъ крадетъ деньги у публики, что его состояніе пріобрѣтено безчестно, что онъ -- лишній тунеядецъ, подобно прочимъ своимъ современникамъ. Съ непреклонной логикою, свойственной его расѣ, онъ весьма скоро убѣждается, что ручной трудъ -- единственно, честный, единственно достойный человѣка и, рѣшившись "идти въ народъ", нашъ писатель одѣвается "мужикомъ" и идетъ работать на поле. Тамъ, въ кругу крестьянъ, разбитый усталостью, загорѣлый отъ палящаго зноя, страдая отъ жажды, довольствуясь скудной пищею косцовъ, онъ находитъ тотъ миръ души, какого лишили его литературные успѣхи".
Короче сказать, и происхожденіе и успѣхи въ свѣтѣ, и состояніе, и слава, все, что могло бы украсить жизнь другого, отравило существованіе геніальнаго романиста, поселило въ немъ горькія разочарованія.
"Если прибавить сюда -- говоритъ г. Ціонъ -- логику русскую, т. е. не идущую ни на какія сдѣлки, характеръ, склонный въ меланхоліи, то мы поймемъ душевныя терзанія писателя, его криви отчаянія и разочарованія, его возмущеніе противъ тупости, противъ несправедливости, которая преслѣдуетъ человѣка съ самаго его рожденія, наконецъ, противъ роковой судьбы".
Но "Исповѣдь" графа Толстого есть въ то-же время исповѣдь всего русскаго народа. Въ этихъ признаніяхъ со многихъ соціальныхъ тайнъ снимается ихъ покровъ. Загадочность нигилизма становится болѣе понятной. Начинаешь догадываться, какими путями этотъ необъяснимый недугъ проникъ въ русскіе умы... И не только нигилизмъ освѣщаетъ передъ нами Толстой. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ "Исповѣди" мы видимъ, что въ Періодъ своей внутренней борьбы писатель близко усвоилъ доктрины разныхъ сектъ раскола, скопцовъ, безпоповцевъ, субботниковъ. Само собою разумѣется, такой умъ не можетъ признать единственно вѣрными тѣ рѣшенія, какими довольствуются другіе писатели. Нигилизмъ слишкомъ грубое, слишкомъ насильственное рѣшеніе, чтобъ удовлетворять такого глубокаго и образованнаго мыслителя, каковъ авторъ "Войны и мира". Искренность и глубокая серьезность предохраняютъ Толстого отъ подобнаго заблужденія. Испытывая неутомимую жажду къ знанію, чувствуя безпрестанно потребность углубляться во все, онъ не останавливается на крайнихъ рѣшеніяхъ. Его мысль неустанно работаетъ надъ новыми изысканіями, ибо крайняя скромность Толстого убѣждаетъ его постоянно, что истинная причина неразгаданности многаго заключается скорѣе въ его собственномъ невѣдѣніи, нежели въ недостаточности человѣческаго знанія.
Такъ, онъ ищетъ отвѣта во всѣхъ наукахъ. Не находя его въ философіи, онъ обращается къ исторіи и къ праву. Встрѣчая здѣсь лишь поверхностные отвѣты, онъ доискивается его въ наукахъ естественныхъ. Тутъ онъ сталкивается съ позитивистами и матеріалистами, которыхъ глупая гордость его возмущаетъ. Всякія готовыя рѣшенія не удовлетворяютъ его ума. Онъ желаетъ восходить къ самымъ источникамъ естественныхъ наукъ. Онъ отправляется но Европѣ, въ надеждѣ, что бесѣды съ учеными позволятъ ему дополнить его занятія, онъ приглядывается во всему, всматривается во все, читаетъ, учится и возвращается въ Россію столь же мало удовлетвореннымъ космическими науками, какъ и науками метафизическими.
Но почему же, спрашивается, графъ Толстой не на шелъ удовлетворенія нигдѣ, ни въ одной изъ наукъ, къ которымъ онъ обращался за рѣшеніемъ "тайны бытія"? Философія не дала ему отвѣта, исторія и право не удовлетворили его, наконецъ, онъ занялся естественными науками.
Г. Ціонъ полагаетъ, что самый способъ постановки вопросовъ, обращенныхъ графомъ Толстымъ къ естественнымъ наукамъ, доказывалъ ихъ несостоятельность. "Для чего мы живемъ?" "Въ чемъ цѣль жизни?" "Какъ должны мы жить?" Все это вопросы, безусловно не подлежащіе научному рѣшенію. Истинный ученый, какъ Гельмгольцъ, Дарвинъ, Клодъ Бернаръ, Вирховъ, навсегда откажется отъ такихъ вопросовъ, хорошо понимая, что о нихъ трактовать не подобаетъ, ибо они никогда не будутъ порѣшены наукою и могутъ внести въ нее только путаницу и смутность понятій. Настоящій ученый ставитъ вопросъ такъ: какимъ образомъ мы существуемъ, гдѣ причина жизни, какъ можемъ мы жить?
Немудрено, что и графъ Толстой, вся жизнь котораго чужда была научнымъ изслѣдованіямъ, задавшись цѣлью разрѣшить проблемму жизни въ самой ложной ея постановкѣ, не встрѣтилъ и тутъ ничего, кромѣ разочарованія и, въ концѣ концовъ, впалъ въ религіозный мистицизмъ.
Г. де-ВОГЮЕ О ГР. Л. Н. ТОЛСТОМЪ.
Могучая оригинальность обыкновенно отпугиваетъ большинство отъ себя, и только этимъ, вѣроятно, объясняется странный фактъ, что у насъ до сихъ поръ критика состоитъ неоплатной должницей графа Л. Н. Толстого. Въ то время, какъ о Тургеневѣ, напримѣръ, развѣ безрукіе только не писали, литературная дѣятельность Л. Н. Толстого остается явленіемъ колоссальнымъ, неразъясненнымъ, загадочнымъ. Какіе художественные идеалы писателя, подъ какими вліяніями совершалась его дѣятельность, это критика, если знаетъ, упорно хранитъ про себя, очевидно, не вѣдая, съ какими требованіями подступиться въ произведеніямъ гр. Толстого. Всѣ аршины, имѣющіеся въ обиходѣ, оказываются не по нимъ. Колоссальное творчество не вмѣщается въ рамки десятилѣтій, являясь величиной несоизмѣримой и для 50-хъ, и для 60-хъ и для 70-хъ годовъ. Тѣ, кто привыкъ вывозить изчужа сѣмена для посѣвовъ нашей словесности, съ затаенной робостью проходятъ мимо колосса, а тѣ, кто, кромѣ, такъ сказать, отсебятины ничего знать не хотятъ, почтительно кланяются и восторгаются, считая Толстого "своимъ", и этимъ довольствуются. Но у генія Пегасъ закусываетъ удила, не обращая вниманія ни на что, ни на растерянность западниковъ, ни на подобострастіе ихъ противниковъ. Не мудрено, стало быть, что привыкшіе къ разнымъ зауряднымъ мѣркамъ для своихъ художественныхъ идеаловъ не могутъ примириться съ такимъ произволомъ генія и не обинуясь производятъ его чуть ли не въ выжившіе изъ ума, гордясь своимъ умственнымъ здравіемъ только потому, вѣроятно, что имъ не съ чего заболѣть. Такимъ здравомыслящимъ цѣнителямъ и судьямъ не мѣшаетъ познакомиться съ попыткой иноземца объяснить литературное значеніе русскаго генія.