Этотъ иноземецъ -- г. де-Вогюэ, бывшій первый секретарь французскаго посольства въ Петербургѣ, онъ знаетъ русскій языкъ основательно, настолько основательно, что три года тому назадъ перевелъ "Три смерти" {"Revue des deux mondes" 1882 г. 16 августа.} Толстого и перевелъ хорошо. Г. де-Вогюэ прочелъ Толстого случайно, и могучая оригинальность крѣпко приковала къ себѣ иностранца. Онъ горячо полюбилъ нашего писателя, сталъ его изучать и плоды этого изученія вмѣстѣ съ испытанными имъ "смущеніями" изложилъ въ "Revue des deux mondes". Многое въ статьѣ французскаго автора весьма назидательно для самодовольныхъ цѣнителей. Статья г. де-Вогюэ грѣшитъ только своеобразіемъ и нѣкоторой односторонностью точки зрѣнія иностранца "съ мозгами лучше дисциплинированными", по его выраженію, привыкшаго объяснять все доктринами и тенденціями. За исключеніемъ этого недостатка, не замѣтнаго западнымъ читателямъ, въ остальномъ французскій критикъ говоритъ много вѣрнаго и, главное, обнаруживаетъ много дѣйствительной любви въ русскому писателю, любви, во имя которой можно простить всякіе промахи и невольныя ошибки.
"Я -- разсказываетъ де-Вогюэ -- прочелъ "Войну и Миръ", капитальное твореніе автора. По мѣрѣ того, какъ я читалъ дальше, любопытство смѣнялось удивленіемъ, удивленіе -- поклоненіемъ въ такому судьѣ безпристрастному, призывающему на свой судъ всѣ проявленія жизни и вынимающему изъ души человѣческой всѣ ея тайны. Я чувствовалъ, точно несло меня по теченію спокойной рѣки, дна которой не находилъ я: это и была жизнь, колыхавшая сердца людей, внезапно обнаженныхъ во всей правдивости и путаницѣ ихъ движеній. Я окоченѣлъ отъ этого перваго испуга и отложилъ свое заключеніе. Мои сомнѣнія будутъ понятны тѣмъ, кому когда-нибудь доводилось соболѣзновать о тревожномъ недоумѣніи перваго изъ барановъ въ Панурговомъ стадѣ, когда этому животному приходилось прыгать въ море раньше своихъ сотоварищей. По прошествіи долгаго времени я перечиталъ "Войну и Миръ" и другія книги Толстого. Впечатлѣніе только возросло. Я все болѣе и болѣе подчинялся властительности этого таланта. Я подыскивалъ сравненія, чтобъ умалить предметъ моего изумленія. Это, я думаю, весьма человѣчно и дѣлается какъ-то инстинктивно, вопреки разсудку, который научаетъ не дѣлать сравненій, Я не находилъ пунктовъ для сравненія. Самымъ тягостнымъ -- и это весьма вѣрный критерій -- было то, что, послѣ чтенія Толстого, большинство романовъ мнѣ показались слабыми, лживыми, словомъ, для меня были скучны".
О томъ впечатлѣніи, какое произвело въ кругу парижскихъ литераторовъ появленіе французскаго перевода "Войны и Мира", де-Вогюэ разсказываетъ слѣдующее: Флоберъ, пробѣгая переводъ романа незадолго до смерти своей, восклицалъ своимъ раскатисто-громовымъ голосомъ: "да вѣдь это Шекспиръ! Это самъ Шекспиръ!" "Литературные цѣнители, менѣе знаменитые, во, быть можетъ, болѣе самоувѣренные, называли это твореніе изъ ряду выходящимъ". Восторженные отзывы о романѣ нѣкоторыхъ вліятельныхъ цѣнителей ободрили г. де-Вогюэ познакомить парижскую публику съ литературной дѣятельностью Толстого. Еще одно соображеніе мѣшало ему это сдѣлать, хотя и не маленькое. Г. де-Вогюэ убѣдился, что русскій писатель "мастеръ изъ величайшихъ въ нашемъ вѣкѣ". "Можно ли дѣлать такіе колоссальные приговоры о современникѣ, когда онъ еще въ живыхъ? Но Толстой такъ великъ, что онъ какъ бы перешелъ уже въ память потомковъ". Представилось иного рода затрудненіе: не было перевода сочиненій нашего писателя, и читатели лишены были возможности провѣрить основательность критики. Теперь, когда фирма Гашеттъ издала въ своей коллекціи иностранныхъ романовъ "Войну и Миръ" и французскій переводъ "Анны Карениной", наступила пора показать иностранцамъ, съ кѣмъ имѣютъ дѣло читатели этихъ романовъ.
I
Г. де-Вогюэ прежде всего сопоставляетъ талантъ Тургенева и геній Толстого. "Тургеневъ, дисциплинированный западнымъ воспитаніемъ, незамѣтно уклоняется отъ формъ, намъ (т. е. западу) родственныхъ; онъ сочиняетъ свои разсказы соотвѣтственно нашимъ требованіямъ,-- дѣйствіе спокойное и простое, но единое, развивается какая нибудь страсть или характеръ. Онъ ищетъ только удовлетворить требованіямъ искусства и не претендуетъ устанавливать основы философіи. Приступая въ его произведеніямъ, мы не теряемся; домъ намъ знакомъ, обитатели его живутъ по нашему, они удивляютъ насъ только своимъ иноземнымъ акцентомъ.
"Толстой готовитъ намъ совсѣмъ иныя неожиданности. Вотъ грядетъ скиѳъ, настоящій скиѳъ, который передѣлаетъ всѣ наши интелектуальныя привычки. Моложе своего предшественника едва на десять лѣтъ, онъ дебютировалъ почти одновременно съ нимъ. Его первый большой романъ современенъ "Отцамъ и дѣтямъ". Но между двумя писателями цѣлая пропасть. Одинъ еще держится традицій прошлаго и мастерства европейскаго, онъ заимствовалъ орудіе у насъ. Другой порвалъ всякую связь съ прошлымъ, съ подчиненіемъ иноземному. Это -- новая Россія, бросившаяся въ потемкахъ на поиски себѣ путей, не желающая знать ничего о нашихъ вкусахъ и зачастую намъ непонятная. Не требуйте отъ нея ограниченій, къ которымъ она наименѣе способна, не требуйте сосредоточенія на одномъ какомъ-нибудь пунктѣ, не требуйте, чтобы она подчинила свое пониманіе жизни какой-нибудь доктринѣ. Она хочетъ такого литературнаго выраженія, которое представляло бы нравственный хаосъ, въ какомъ она страждетъ: Толстой является выразителемъ всего этого. Раньше всякаго другого, болѣе, чѣмъ кто другой, онъ и выразитель, и распространитель этого состоянія русской души, которое зовутъ "нигилизмомъ".
Нигилизмъ понимается здѣсь не какъ синонимъ политическаго направленія, а какъ душевная тоска и пустота. Французскій авторъ самъ сознаетъ трудность изслѣдовать и этого сорта "нигилизмъ". "Искать въ какой мѣрѣ Толстой выразилъ его, значило бы вращаться въ безъисходномъ кругу", замѣчаетъ г. де-Вогюэ.
Вспомнимъ, что Тургенева славили во Франціи, главнымъ образомъ, какъ изобрѣтателя "нигилизма". Небезъинтересно упомянуть, что новое "свѣтило" французской критики, Поль Бурже, не такъ давно и Флобера восхвалялъ, какъ выразителя "нигилизма". Г. де-Вогюэ, желая признать превосходство Толстого надъ Тургеневымъ и, очевидно, не подъискавъ эпитета болѣе яснаго, объявляетъ перваго, вопреки мнѣнію "поверхностныхъ критиковъ", "отцомъ нигилизма". Съ какихъ поръ Толстой породилъ "нигилизмъ", авторъ разъясняетъ ниже, и изъ этого разъясненія выходитъ, что нашъ романистъ чуть ли не съ малыхъ лѣтъ былъ "нигилистомъ", а ужь на пути въ Москву былъ совсѣмъ неизлечимъ отъ такой болѣзни. Но будемъ слѣдить за критикой. "Если, прибавляетъ авторъ, наиболѣе интересныя книги тѣ, которыя вѣрно изображаютъ существованіе извѣстной группы человѣчества въ данный моментъ исторіи, то нашъ вѣкъ не произвелъ ничего болѣе интереснаго, чѣмъ твореніе Толстого"
И дѣйствительно, окунаясь въ "туманахъ нигилизма", Толстой проявляетъ ясность взгляда и несравненность проникновенія въ научное изученіе явленій жизни. "Толстой вращается въ человѣческомъ обществѣ съ простотой, съ натуральностью, какія чужды французскимъ писателямъ. Онъ присматривается, прислушивается, гравируетъ образъ и намѣчаетъ эхо того, что онъ видѣлъ и слышалъ. И это навсегда, и съ такой точностью, которая вынуждаетъ насъ апплодировать. Не довольствуясь собираніемъ разбросанныхъ чертъ соціальной физіологіи, онъ разлагаетъ ихъ до ихъ первоначальныхъ элементовъ съ необычайно тонкимъ анализомъ. Всегда стараясь узнать, какъ и почему совершено дѣйствіе, за актомъ видимымъ онъ ищетъ начальную мысль, не бросаетъ ея раньше, чѣмъ не обнажитъ ея, съ ея потайными корнями. По несчастью (?), любознательность его не останавливается на этомъ; эти явленія, дающія ему столь твердую почву, когда онъ изучаетъ ихъ особнякомъ, онъ желаетъ познать въ ихъ общей связи, онъ хочетъ вознестись до законовъ, управляющихъ ихъ отношеніями, до причинъ недосягаемыхъ. Тогда-то столь живой взглядъ омрачается, отважный изслѣдователь теряетъ силу, оступается, попадаетъ въ пропасть философскихъ противорѣчій. Въ себѣ, вокругъ себя онъ ощущаетъ только присутствіе пустоты и мрака. Чтобъ заполнить эту пустоту, чтобъ освѣтить этотъ мракъ, лица, которыхъ онъ заставляетъ говорить, предлагаютъ жалкія метафизическія объясненія, и вдругъ раздраженные этими школьными глупостями они сами бѣгутъ своихъ объясненій".