Французскій авторъ отказывается объяснить это "странное сочетаніе" "ума англійскаго химика съ душой индійскаго буддиста". Гораздо любопытнѣе попытка г. де-Вогюэ прослѣдить личное развитіе Толстого.
Л. Н. теперь 57 лѣтъ. Внѣшняя жизнь его не даетъ нищи какому-нибудь романическому любопытству. "Она идетъ у него, какъ у всѣхъ русскихъ дворянъ. Сначала въ деревнѣ, въ родительскомъ домѣ, потомъ въ казанскомъ университетѣ; онъ воспитывался у иностранныхъ учителей, которые даютъ умамъ образованныхъ классовъ космополитическое направленіе. Вступивъ въ военную службу, онъ провелъ нѣсколько лѣтъ на Кавказѣ, служа въ артиллеріи; переведенный въ Севастополь, но собственному желанію, когда возгорѣлась крымская война, онъ участвовалъ въ достопамятной осадѣ и очертилъ ея физіономію въ трехъ разсказахъ "Севастополь въ декабрѣ, въ маѣ, въ августѣ". Въ мирное время графъ Толстой путешествовалъ, жилъ въ Петербургѣ и въ Москвѣ въ своемъ кругу; онъ видѣлъ столичное общество, какъ видалъ войну, тѣмъ внимательнымъ, неумолимымъ взорамъ, какой улавливаетъ, форму и сущность предметовъ, снимаетъ маски, зондируетъ сердца. Затѣмъ онъ покинулъ столицу. Къ 1860 г. онъ женился и поселился въ своемъ имѣніи, около Тулы, не покидая его въ теченіи 25 лѣтъ. Вся исторія этой жизни есть только исторія мысли, работавшей безъ устали надъ собой. Мы видимъ, какъ она зародилась, какъ опредѣлилась ея природа и повѣдала свои первыя тревоги, въ автобіографіи, едва замаскированной, которую писатель озаглавилъ: "Дѣтство", "Отрочество", "Юность". Мы слѣдимъ за ея развитіемъ въ его двухъ большихъ романахъ "Война и Миръ" и "Анна Каренина". Эта мысль, наконецъ, обратилась въ сочиненіямъ теологическимъ и нравственнымъ, поглощающимъ въ послѣдніе годы всю интеллектуальную дѣятельность романиста".
Но мнѣнію г. де-Вогюэ, въ "Казакахъ" всего виднѣе оригинальность ума вашего писателя, его даръ наблюдать и живописать одну только истину. "Казаками" дѣйствительно должна быть отмѣчена эпоха въ вашей литературѣ: "полный разрывъ русской поэзіи съ байронизмомъ и романтизмомъ, въ самомъ сердцѣ крѣпости, гдѣ эти силы были заключены въ теченіи тридцати лѣтъ". Роль Кавказа въ исторіи русской поэзіи, конечно, извѣстна каждому грамотному человѣку въ Россіи. "Это -- то-же, что Африка для французовъ. Только французы изъ Алжира получили "хорошихъ солдатъ". Кавказъ же давалъ поэтовъ. Понятно обаяніе этой удивительной страны. Русской молодежи она предлагала то, въ чемъ она всего больше нуждалась: горы, солнце, свободу... Вліяніе Байрона было еще въ такой силѣ, что тогдашнее поколѣніе смотрѣло на востокъ глазами поэта. Всѣ разыгрывали Чайльдъ Гарольдовъ и писали стихи, изъ которыхъ многіе останутся безсмертными навсегда". И вотъ, Оленинъ (герой "Казаковъ", т. е. самъ авторъ) тоже отправляется на востокъ. Въ самомъ стремленіи къ невѣдомому есть байроническая нотка, но только въ стремленіи. Толстой обновляетъ этотъ востокъ, живописуя его истинную и природную физіономію.
"Вмѣсто лирическихъ мечтаній своихъ старшихъ собратьевъ (Пушкина, Лермонтова), онъ философски заглядываетъ въ души и въ предметы. При своемъ первомъ соприкосновеніи съ азіатами, наблюдатель понялъ, какое ребячество проповѣдывать этимъ существамъ, живущимъ по инстинктамъ, утонченность мысли и чувства, наше театральное изображеніе страсти. Драматическій интересъ его романа заключается въ роковомъ непониманіи сердца цивилизованнаго сердцемъ дикаго созданія, въ невозможности слиться въ общую любовь этимъ двумъ душамъ различнаго качества... Фигура этой азіатки, загадочной и дикой, словно молодая волчица, обрисована необычайно рельефно. Взываю во всѣмъ тѣмъ, кто занимался востокомъ и убѣдился въ ложности восточныхъ типовъ, фабрикованныхъ европейской литературой. Они найдутъ въ "Казакахъ" изумительное пробужденіе иного нравственнаго міра". "Толстой съумѣлъ показать этотъ міръ воочію. Непродолжительная идиллія служитъ только предлогомъ въ точнымъ и великолѣпнымъ описаніямъ Кавказа. Степь, лѣсъ, горы живутъ, какъ и обитатели ихъ".
Живыя описанія природы, какими наполнены страницы "Казаковъ", даютъ поводъ французскому автору приписать Толстому пантеистическую тенденцію вмѣстѣ съ пессимистическимъ настроеніемъ. "Три смерти" даютъ, по мнѣнію г. де-Вогюэ, резюмэ этой философіи: "самый счастливый тотъ, кто думаетъ наименѣе, кто умираетъ проще всѣхъ. Такъ, крестьянину лучше чувствуется, чѣмъ барину, дереву лучше, чѣмъ крестьянину, и смерть дуба для мірозданія приноситъ большую скорбь, чѣмъ смерть старой княгини". Но здѣсь столько же пантеизма, сколько и гуманности, ибо нашъ романистъ въ этомъ разсказѣ наводитъ мысль читателя и на сравненіе беззащитной участи трехъ умирающихъ. Г-ну де-Вогюэ, однакожь, хочется непремѣнно оправдать свою теорію "нигилизма", и онъ далѣе отыскиваетъ слѣды ея въ "автобіографіи". Въ "Дѣтствѣ", "Отрочествѣ" и "Юности" авторъ посвящаетъ читателя въ тайны своего нравственнаго развитія. Авторъ примѣняетъ въ собственной совѣсти тотъ неумолимый, всепроникающій анализъ, съ какимъ онъ позже изучаетъ жизнь общества. Любопытная книга, пространная, мѣстами незначительная. Диккенсъ кажется поверхностнымъ въ сравненіи съ русскимъ писателемъ. Разсказывая о самомъ заурядномъ своемъ переѣздѣ изъ деревни въ Москву, Толстой пересчитываетъ обороты колеса, не пропускаетъ ничего, что попадается на дорогѣ. Но эта, кажущаяся болѣзненной, прискучивающей, наблюдательность, когда она обращена на мелочные факты, становится изумительнымъ орудіемъ, когда примѣняется къ явленіямъ души и называется психологіей Г. де-Вогюэ не довольствуется такой характеристикой автобіографическихъ разсказовъ Толстого. Автору этюда во что бы ни стало нуженъ "нигилизмъ". И вотъ пытливость пробуждавшейся мысли юнаго ума героя "Юности" объясняется будто бы "непереводимымъ" по-французски словомъ "отчаяніе".
Напрасно авторъ винить лексиконъ, безсильный объяснить этотъ эпитетъ, напрасно онъ перечисляетъ подходящіе термины: "разочарованіе, фатализмъ, дикость, аскетизмъ". Въ эту "пропасть, куда ведетъ Россію "отчаяніе", попадаетъ самъ французскій критикъ, изъ нея онъ вѣщаетъ, будто "нигилизмъ" и пессимизмъ вдохновили всѣ остальныя произведенія Толстого. Странную услугу оказываетъ критикъ любимому писателю, навязывая ему свои доктринерскія измышленія и дорожа этими измышленіями, точно ими что-нибудь объясняется. Фактовъ, въ подтвержденіе своего доктринерства, критикъ не приводитъ. Изъ повѣстей г. де-Вогюэ останавливается только на "Семейномъ счастьѣ". Тутъ вѣрно отмѣчено реалистическое творчество вашего романиста, за тридцать лѣтъ раньше, чѣмъ Франціи, бывшее извѣстнымъ въ Россіи, но невѣрно замѣчено, что въ повѣсти нѣтъ романической черты. Напротивъ, изъ менѣе крупныхъ произведеній Толстого это -- единственное съ романическимъ инцидентомъ.
II.
Выше читатели ознакомились съ статьей Адольфа Бадэна о "Войнѣ и Мирѣ", съ предисловіемъ И. С. Тургенева. Баданъ обнаружилъ рѣдкую въ иностранцѣ чуткость къ полному уразумѣнію чисто русскаго произведенія, уразумѣнію, какое доступно было и не всѣмъ изъ русскихъ критиковъ. Одинъ изъ такихъ критиковъ, и не особенно давно, въ "Войнѣ и Мирѣ" усматривалъ "странную неестественность", "надуманность", "односторонніе, пристрастные взгляды на изображаемые предметы съ точки зрѣнія ложныхъ теорій", "канитель", повторенную десятки разъ на десяткахъ страницъ. Этотъ же критикъ увѣрялъ съ душевнымъ прискорбіемъ, что гр. Толстой проповѣдовалъ "дикій, чисто восточный фатализмъ" и сулилъ начало "печальнаго паденія его таланта", считая родственными его "затхлыя тенденціи" тенденціямъ покойной "Зари" и ея сторонниковъ Кто не читалъ, наконецъ, въ "Литературныхъ Воспоминаніяхъ" Тургенева язвительное его Замѣчаніе о томъ, что "самый печальный примѣръ отсутствія истинной свободы, проистекающаго изъ отсутствія истиннаго знанія, представляетъ намъ произведеніе графа Л. Н. Толстого "Война и Миръ"? А между тѣмъ заграницей совершенно случайно находится критикъ, который поражается только тѣмъ, что во всей современной литературѣ нѣтъ другого произведенія, которое могло бы стать на ряду съ романомъ Л. Н. и которому можно было бы подыскать прототипъ и въ прежнихъ литературахъ. Это -- и Вальтеръ-Скоттъ, только съ большей точностью въ концепціи и правдивостью описаній, и увлекательный Диккенсъ, и Мериме, но прежде всего гр. Толстой является самимъ собою.
"Revue des deux mondes", въ главѣ, посвященной этому роману, изъ-подъ пера г. де-Вогюэ, относительно художественной стороны романа -- конечно случайно -- повторяетъ слова Бадэна съ тою лишь разницею, что Бадэнъ говоритъ доказательнѣе и не увлекается ни резонерствомъ, ни тенденціозными толкованіями и не напяливаетъ на себя маску дешеваго философствованія. Маска эта. съ надписью теорія "нигилизма" заставляетъ г. де56
Вогюэ забывать и о любви его въ писателю, и о серьезномъ его обѣщаніи оцѣнить геній писателя, опредѣлить силу и характеръ этого генія. Г. де-Вогюэ выуживаетъ съ явнымъ насиліемъ отдѣльныя фразы въ "Войнѣ и мирѣ", долженствующія показать французскимъ читателямъ "нигилизмъ" гр. Толстого. Насиліе, чинимое критикомъ, оказывается тщетнымъ.