Въ самомъ дѣлѣ, г. де-Вогюэ называетъ "Войну и Миръ" "энциклопедіей русскаго міра", говоря, что "иностранецъ, не прочитавшій Толстого, напрасно льстилъ бы себя увѣренностью, что онъ знаетъ современную Россію, а тотъ, кто пожелалъ бы писать исторію этой страны, тщетно будетъ рыться во всякихъ архивахъ, ему удастся совершить лишь безжизненное дѣло, если онъ пренебрегалъ этимъ неисчерпаемымъ репертуаромъ національной жизни". Даже больше, г де-Вогюэ признаетъ, что Толстой есть Шекспиръ романа,-- въ "Войнѣ и Мирѣ" столь же величественно выражается жизнь, какъ и въ драмахъ Шекспира. Толстой воспроизводитъ одну правду человѣческую. И при этомъ столько картинъ трагическаго величія, писанныхъ линіями простыми, красками сочными. Казалось бы, чего же больше желать. Оставалось бы иностраннымъ писателямъ поучаться у нашего романиста и изучать Россію по его творенію.
Но, позвольте, теорія "нигилизма, какъ тѣнь Банко, преслѣдуетъ критика. И въ "Войнѣ и Мирѣ" оказывается на лицо "нигилизмъ историческій", когда идетъ рѣчь о начальникахъ русской арміи, "нигилизмъ мистическій", когда Толстой объявляетъ единственнымъ факторомъ войны роковую случайность, а состояніе души Безухова прямо приравнивается въ индѣйской нирванѣ. Такимъ-то манеромъ русскій романистъ доведенъ критикомъ до "мистическаго индифферентизма", въ какомъ пребываетъ обыкновенно индѣйскій факиръ, созерцающій неподвижно свой животъ. "Западъ, прибавляетъ критикъ, также преклонялся передъ мужикомъ и ложно истолковывалъ божественную заповѣдь о нищихъ духомъ. Но настоящее отечество этого заразительнаго самоотреченія есть Азія, источникъ его -- Индія и ея доктрины. Онѣ оживаютъ едва измѣненныя въ безумствѣ, какое устремляетъ нѣкоторую часть Россіи къ интеллектуальному и моральному самоотверженію, то безсмысленному по своему квіетизму, то возвышенному по своему самоотреченію, составляющему завѣтъ Будды".
И такъ, стало быть, по е Войнѣ и Миру" можно узнать Россію лишь въ состояніи нирваны. Критикъ не смущается противорѣчіями, въ какія заводитъ его предвзятость теоріи, точно она охватила его съ той же силой, какъ буддистскаго аскета культъ самоотреченія.
Но эти противорѣчія не мѣшаютъ г. де-Вогюэ уразумѣть главнѣйшія черты генія Л. Н. Толстого. Онъ описываетъ войну, какъ человѣкъ, самъ знающій ее по собственному опыту. Онъ знаетъ, что битвъ никогда нельзя видѣть. Солдатъ, офицеръ, генералъ даже, по Толстому, всегда видятъ только одинъ пунктъ битвы. Но но тому, какъ сражаются, что думаютъ, говорятъ и какъ, умираютъ на этомъ пунктѣ, читатель отгадываетъ самъ все остальное дѣйствіе и на чью сторону клонится побѣда. Нечего объяснять, что такой реалистъ, какъ Толстой, чуждается всякой условности классической, съ арміей, пылающей героизмомъ, по примѣру своихъ начальниковъ, жаждущей только подвиговъ. Толстой видитъ одну правду. Каждый солдатъ исполняетъ свой высокій долгъ, какъ ремесло, безсознательно, офицеры видятъ въ этомъ удовольствіе или удовлетвореніе честолюбія, генералы, кромѣ честолюбія, интересуются интригами. Всѣ какъ будто попривыкли и относятся равнодушно къ тому, что со стороны кажется необыкновеннымъ, грандіознымъ.
Характеризуя интриги придворные и въ высшихъ сферахъ, Толстой создаетъ типы не только русскіе, но и общечеловѣческіе, универсальные и вѣчные. "Послѣ Сенъ-Симона, замѣчаетъ г. де-Вогюэ -- никому не удавалось такъ живо изобразить придворную механику". Почти всегда, когда романисты принимаются живописать эту замкнутую среду, мы не хотимъ вѣрить имъ. Мы догадываемся но тысячѣ ложныхъ замѣчаніи, что авторъ подслушивалъ у дверей, подглядывалъ въ замочныя скважины. Превосходство Толстого въ томъ, что онъ собственными глазами видѣлъ дворъ, какъ видѣлъ воочію и войну. Онъ говоритъ о придворныхъ ихъ языкомъ.
Г. де-Вогюэ, очевидно, не склоненъ раздѣлять вышеприведенный отзывъ г. Піона, будто русскій писатель не можетъ понимать иностранцевъ. Наполеонъ, напримѣръ, изображается не каррикатурно, какъ полагалъ г. Ціонъ. Безъ всякой каррикатуры, безъ всякой непріязненности, Наполеонъ, по словамъ г. де-Вогюэ, представленъ въ дюжинѣ портретовъ законченныхъ съ тщательной отдѣлкой. Только отъ легендарнаго образа отрѣшается русскій писатель, и великій человѣкъ теряетъ свой ореолъ Проскользнетъ какая-нибудь подробность и она оказывается несовмѣстимой съ скипетромъ и мантіей императорской.
Особенно тонко подмѣчается Толстымъ измѣнчивое вліяніе среды на человѣка. Нашъ писатель любитъ одинъ и тотъ же персонажъ выставлять въ различныхъ атмосферахъ, то въ полку, то въ деревенской жизни, то въ большомъ свѣтѣ и обнаруживать произшедшія, соотвѣтственно, нравственныя перемѣны въ этомъ персонажѣ. Послѣдній, дѣйствуя извѣстное время подъ вліяніемъ несвойственныхъ ему мыслей или страстей, какъ только попадаетъ въ свою обычную среду, сейчасъ же опять подчиняется своимъ прежнимъ взглядамъ на все окружающее.
Еще черта генія Толстого. Онъ умѣетъ всюду примѣчать непостоянство. Вотъ въ салонъ входитъ неизвѣстное лицо. Писатель изучаетъ его взглядъ, его голось, его походку, заглядываетъ въ глубь его души. Онъ улавливаетъ взгляды, какими обмѣниваются два собесѣдника, обнаруживаетъ тутъ пріязнь, боязнь, чувство превосходства, всевозможные оттѣнки отношеній между обоими. "Этотъ врачъ ежеминутно пробуетъ пульсъ у всѣхъ, кого встрѣчаетъ, и хладнокровно опредѣляетъ нравственное состояніе ихъ".
III.
"Анна Каренина" направила мысли французскаго критика на болѣе благодарную тему, чѣмъ его теорія, "нигилизма". Единство въ развитіи сюжета въ этомъ романѣ, непрерывность дѣйствія и сосредоточенность его на главномъ характерѣ болѣе подходятъ къ литературнымъ вкусамъ европейскаго читателя. Въ романѣ есть, кромѣ того, два самоубійства и одинъ адюльтеръ. Стало быть представляется поводъ въ сравненію русскаго реалиста съ французскими, и г. де-Вогюэ успѣваетъ въ этомъ болѣе, чѣмъ можно было ожидать отъ него, судя по первымъ главамъ его этюда.