Далѣе французскій критикъ отмѣчаетъ главу, гдѣ описана смерть брата Николая, какъ одно изъ самыхъ законченныхъ художественныхъ произведеній, которымъ могла бы гордиться всякая литература. Любопытствующіе, пожалуй, пожелаютъ сравнить этотъ эпизодъ съ аналогичными описаніями французскихъ реалистовъ. Но разница должна получиться значительная. Французскіе романисты низводятъ ощущеніе смерти до физическаго ужаса. Царица страховъ у нихъ мизерная, грязная, развѣнчанная. Въ разсказѣ же Толстого ея величіе происходитъ вовсе не отъ религіозныхъ обрядовъ, которымъ не придаютъ особеннаго значенія ни умирающій, ни братъ его. Это величіе происходитъ скорѣе отъ какого-то торжественнаго сомнѣнія. Каждое слово съ постели умирающаго глухо откликается въ невѣдомомъ. Читатель видитъ феноменъ весьма обыкновенный и въ то же время безконечно таинственный, и инстинктивное чувство его удовлетворено. При самыхъ различныхъ убѣжденіяхъ смерть представляется чѣмъ-то величавымъ.
Г. де-Вогюэ отказывается въ. нѣсколькихъ строкахъ охарактеризовать религіозно-нравственныя убѣжденія Толстого, и хорошо дѣлаетъ, конечно. Они непонятны французскому критику и онъ не желаетъ отдѣлываться грубыми выходками подобно инымъ изъ нашихъ доморощенныхъ судей. За то г. де-Вогюэ не забываетъ напомнить своимъ соотечественникамъ о пользѣ чтенія русскихъ писателей, приглашая обогащать и обновлять сокровищницу французской словесности отовсюду, а тѣмъ паче тульскими цвѣтами, которые по капризу вѣтра занесены во Францію для обсѣмененія ея почвы.
ПОЛЬ БУРДЪ О Л. Н. ТОЛСТОМЪ*).
*) Поль Бурдъ, литературный критикъ "Temps", былъ однимъ изъ французскихъ корреспондентовъ на коронаціи въ Москвѣ.
Русская литература окончательно завоевала европейскую публику. Эта фраза, успѣвшая сдѣлаться шаблонной, снова теперь повторяется французской печатью. Да и какъ не вспомнить о нашемъ завоеваніи, когда на глазахъ у всѣхъ парижанъ успѣхъ перевода "Анны Карениной" могъ смутить самонадѣянность самыхъ модныхъ натуралистовъ. Поль Бурдъ довольно резонно пытается въ "Temps" объяснить такое влеченіе парижской публики въ русскимъ романамъ. По его мнѣнію, отсутствіе всякой жалости (читай: человѣчности) у французскихъ натуралистовъ отталкиваетъ отъ нихъ души нѣжныя и мечтательныя. Послѣднія и обращаются въ сѣверу. "Тамъ тоже реалисты, но они преисполнены славянскаго благодушія. Человѣческія слабости не вызываютъ съ ихъ стороны издѣвательства. Напротивъ, онѣ встрѣчаютъ въ этихъ реалистахъ искреннее соболѣзнованіе. И вся эта русская литература -- прибавляетъ Бурдъ -- представляетъ собой что-то братское, дѣйствующее успокоительно".
Это говорится о новѣйшей русской литературѣ вообще. Спеціально же творчество графа Л. Н. Толстого, роману котораго "Анна Каренина" посвящена статья Бурда, сравнивается критикомъ съ русскими пейзажами. Послѣдніе поражаютъ, иноземца своимъ общимъ ансамблемъ, непрерывнымъ эффектомъ и въ иноземномъ наблюдателѣ остается неизгладимое впечатлѣніе страданія, меланхоліи и безконечнаго простора. "Какъ въ русскомъ пейзажѣ, чѣмъ дальше вы идете, тѣмъ больше поддаетесь вы совершенно анормальной неизмѣримости картины, такъ и здѣсь вы подивитесь тому, что одинъ и тотъ же писатель могъ сочетать крайнюю кропотливость наблюденій, ясность, искренность съ широтою фантазіи".
Разсказавъ далѣе въ общихъ чертахъ содержаніе "Анны Карениной", Поль Бурдъ подчеркиваетъ умѣнье Л. Н. Толстого показать воочію малѣйшіе оттѣнки въ чувствахъ столь различныхъ сердецъ, каковы Анна и Вронскій. "Толстой слѣдитъ шагъ за. шагомъ за своими персонажами, повѣствуя съ точностью протокола и о внѣшнихъ событіяхъ, вліяющихъ на нихъ, и о внутреннихъ усиліяхъ побороть это вліяніе". Что касается параллели, проведенной въ романѣ между любовью преступной и любовью узаконенной, то, по справедливому отзыву критика, нашъ писатель остается глубоко безпристрастнымъ. Онъ не прикрашивалъ узаконенной любви, чтобъ выставить ее обольстительной, какъ не хулилъ намѣренно любви преступной, чтобъ вызвать въ ней чувство ненависти. Пусть сама дѣйствительность произноситъ свой приговоръ. Его же цѣль заключается лишь въ воспроизведеніи этой дѣйствительности, настолько точномъ, что немыслимо заподозрить вѣрность его картинъ. Толстой выставляетъ на видъ, напр., всѣ мелочи семейной жизни и достигаетъ того, что половину тома занимаетъ описаніе рожденія перваго ребенка. "И когда вы дочитываете до конца, то заключеніе готово. Вы завидуете буржуазной жизни Левина съ Китти; горячечное и отравленное сожительство Анны съ Вронскимъ ужасаетъ васъ".
Съ точки зрѣнія личныхъ симпатій, Бурдъ отдаетъ преимущество "Войнѣ и Миру* передъ "Анной Карениной", хотя оба произведенія равносильны по художественнымъ достоинствамъ. Критику кажутся малопонятными страницы діалоговъ о земствѣ, женской эмансипаціи, нѣмецкой философіи, земельныхъ реформахъ, о пользѣ мировыхъ судовъ и пр Это замѣчаніе не совсѣмъ резонно. По этимъ "діалогамъ" можно судить хотя бы о томъ, въ какихъ условіяхъ совершается общественная дѣятельность въ Россіи и прочно ли она поставлена. Наконецъ, и то сказать, весьма любопытно познакомиться со взглядами геніальнаго русскаго мыслителя на общественные вопросы, волновавшіе Россію въ разгаръ реформъ, находившихъ откликъ и на западѣ.
Въ концѣ концовъ, Поль Бурдъ предсказываетъ, что "Анна Каренина" своею общечеловѣческою стороною не останется безъ вліянія на французскую литературу. "Мы -- говоритъ онъ -- народъ тщеславный и мы боимся насмѣшекъ пуще всего. Такъ, мы тщательно скрываемъ нашу чувствительность, чтобъ не сдѣлаться предметомъ насмѣшекъ... Но мы напрасно пытаемся маскировать себя. Склонность наша къ веселью убываетъ. Наша современная литература сплошь почти вся ужасно грустная. Мы становимся грустными и остаемся тщеславными, боясь показаться растроганными. Отсюда и выходитъ, что вашъ пессимизмъ представляетъ собою нѣчто жесткое, злорадное и особенно узкое. Вникните въ неспособность большинства нашихъ писателей выставить личность, хотя нѣсколько возвышающуюся надъ уровнемъ заурядности, и вы убѣдитесь, что эта неспособность объясняется тою сухою грустью, которая боится показаться легковѣрной, признавъ за человѣчествомъ слишкомъ развитой умъ или слишкомъ тонкія чувства. Широкая симпатія Толстого составляетъ сильный контрастъ съ этой нравственной скудостью, и можно только съ удовольствіемъ привѣтствовать появленіе на нашемъ языкѣ образца, красоты котораго не преминутъ воздѣйствовать на умъ нашъ".