1. Цабель о Л. Н. Толстомъ.
2. Юліанъ Шмидтъ о "Воинѣ и Мирѣ".
3. Генкель о романѣ "Анна Каренина ".
НѢМЕЦКІЙ КРИТИКЪ О Л. Н. ТОЛСТОМЪ.
Наконецъ-то о Л. Н. Толстомъ заговорили и нѣмцы. Честь перваго слова принадлежитъ Цабелю. Безпристрастное знакомство съ сочиненіями геніальнаго автора "Войны и Мира" убѣдило нѣмецкаго критика, что у нашего писателя свои весьма оригинальныя особенности и что ему подобаетъ воздать должное по силѣ и заслугамъ. Въ "National Zeitung" и дана, наконецъ, справедливая оцѣнка литературныхъ заслугъ Л. Н. Толстого. {Изъ трехъ статей Цабеля о Толстомъ выбираемъ помѣщенную въ "National Zeitung", потому что остальныя напечатаны Въ отдѣльныхъ изданіяхъ и, стало быть, вполнѣ доступны интересующимся.} Поводомъ послужили появившіеся переводы "Войны и Мира" по-французски, "Анны Карениной" по-нѣмецки, а также и нѣмецкій переводъ "Исповѣди" нашего романиста, подъ заглавіемъ "Worin besteht mein Glaube?"
"Реализмъ Толстого, какъ и всѣхъ русскихъ писателей, вышедшихъ изъ школы Гоголя, по словамъ Цабеля, не имѣетъ въ себѣ ничего подражательнаго чужимъ образцамъ, а возникъ совершенно самостоятельно изъ культурныхъ особенностей русской жизни. И здѣсь, правда, сказалось вліяніе сильнаго чувства реальной правды, дѣйствовавшаго на литературы вообще въ послѣднія сорокъ лѣтъ, но способъ наблюденія совершенно русскій и остается русскимъ. Тургеневъ находится подъ вліяніемъ нѣмецкой умственной жизни и французской техники, Толстой же обходится и безъ того, и безъ другого. То и другое едва ли извѣстно ему (?!) настолько, чтобъ ихъ дѣйствію подчинять свою фантазію. Передъ снѣговыми вершинами Кавказа и стѣнами Кремля онъ только и чувствуетъ себя дома, даже въ Петербургѣ муза его не задержалась надолго. Она чувствуетъ себя покинутой и несчастной вдали отъ "матушки Москвы", точно такъ, и самъ поэтъ, еще въ ранніе годы, видя себя отчужденнымъ въ кругу петербургскихъ салоновъ, вернулся въ свое наслѣдственное помѣстье внутри Россіи, чтобъ тамъ въ тиши и ненарушимо отдаться литературной дѣятельности".
Сообщивъ далѣе краткія біографическія свѣдѣнія о Л. Н. Толстомъ, Цабель продолжаетъ: "вся поэтическая дѣятельность Толстого можетъ быть сведена вкратцѣ къ тому, что онъ старается отыскать и уберечь природную натуральность въ человѣкѣ, котораго прогрессивно формируетъ и готовитъ цивилизація въ духовнымъ цѣлямъ. Въ искусственной разобщенности съ благодатной и высокомудрой матерью природой онъ видитъ величайшее преступленіе, какое только можетъ совершить человѣкъ по отношенію къ самому себѣ и окружающимъ его. То идетъ онъ на встрѣчу въ пустому скептицизму, какой овладѣваетъ всякимъ тунеядцемъ и настаиваетъ на необходимости работать, священнѣйшей изъ обязанностей; то онъ показываетъ абстрактнаго современнаго человѣка среди природы, какъ въ зеркалѣ, въ которомъ онъ можетъ узнать, насколько онъ остался вѣренъ высокой миссіи быть подобіемъ Божьимъ. На такихъ-то основахъ развивается у него по истинѣ заваленная мораль, идеальное успокоеніе отъ всякихъ сомнѣній и испытаній, какимъ подверженъ каждый серьезно мыслящій человѣкъ. И этотъ реалистъ, въ яркомъ изображеніи жизни не довольствующійся даже самомалѣйшими характеристическими чертами, по своей творческой фантазіи и по нравственному значенію своихъ проблеммъ долженъ быть причисленъ къ идеалистамъ. Онъ -- не тенденціозный поэтъ, но онъ сердечный стражъ добродѣтели противъ фривольности и порочности и своими высокими воззрѣніями на бракъ и семью вноситъ въ свои произведенія прочный принципъ, котораго почти совсѣмъ недостаетъ повѣстямъ и романамъ Тургенева".
Цабель, пользуясь нѣмецкимъ переводомъ "Дѣтства" (переводъ сдѣланъ Реттгеромъ, подъ заглавіемъ "Geschichte meiner Kindheit"), говоритъ, что тамъ научаешься любить молодое сердце человѣка -- мягкое и въ тоже время сильное, свободное отъ всякой аффектаціи, которое при различныхъ испытаніяхъ молодой души въ родительскомъ домѣ магически трепещетъ въ тысячѣ тайныхъ радостей и горестей, начиная отъ смерти матери до университетской скамьи и неудачнаго экзамена.
"Гутцкова "Aus der Knabenzeit" -- лиричнѣе и болѣе напоминаетъ Жана Поля (Рихтера), впечатлительность Толетого заключаетъ въ себѣ что-то замкнутое, но, 4"ыть можетъ, поэтому видимъ мы неподдѣльность чувства. наполняющаго эти страницы".
Описанія изъ осады Севастополя (1854 и 1855 гг.) обнаруживаютъ новую сторону таланта Толстого, живописность его, которая раскрывается широко въ великолѣпныхъ и яркихъ картинахъ лагерной жизни. Еще ярче выступаетъ этотъ даръ въ кавказскихъ повѣстяхъ. При описаніи Кавказа, Толстой слѣдовалъ по стопамъ Пушкина и Лермонтова, но при этомъ такъ далеко ушелъ собственной дорогой, словно наблюдалъ онъ жизнь горцевъ впервые не глазами романтика, а разумомъ реалистическаго живописца, отыскивающаго и находящаго въ національныхъ типахъ характерные признаки. Прежде за Кавказъ ѣздили, чтобъ тамъ мечтать о природѣ и человѣкѣ à la Байронъ. Толстой же, дѣйствительно, изучалъ и понялъ ту и другого. Особаго вниманія заслуживаетъ повѣсть "Казаки" (1862), гдѣ изображена не встрѣтившая взаимности любовь москвича въ казачкѣ Маріаннѣ, и разсказано, какъ послѣдняя совсѣмъ не оцѣнила этого питомца извращенной культуры, сколько труда ему стоило, чтобы, подобно этимъ казакамъ, жить одной жизнью съ природой. Но возвратиться къ природѣ ему не удалось. Онъ остался такимъ, какимъ былъ, культурнымъ человѣкомъ и испорченнымъ.