Изъ приведенныхъ отзывовъ о Толстомъ видно, что французы не-прочь перепустить нѣсколько капель русской крови въ жилы своего литературнаго организма. Объ этомъ трактуется двумя выдающимися французскими критиками по поводу романа "Анна Каренина". Подобные толки кажутся тѣмъ удивительнѣе, что французы сами привыкли литературно вліять на другихъ и въ этомъ отношеніи тираннія ихъ въ Европѣ была и пребываетъ несокрушимой. Они открещивались отъ всякихъ иноземныхъ элементовъ, упрямо чурались даже простаго знакомства съ произведеніями всякой чужой, особливо русской литерартуры, пребывая въ блаженномъ упоеніи своимъ превосходствомъ и открыто бахвалясь такимъ упрямымъ невѣжествомъ. И вдругъ какихъ-то два "скиѳа", о которыхъ тридцать лѣтъ не было слышно на западѣ ничего путнаго, вдругъ эти какіе-то Левъ Толстой и Достоевскій стали предметомъ неподдѣльнаго и восторженнаго поклоненія, внимательнаго изученія и проводниками вліянія русскаго генія. Самъ Тургеневъ, издавна слывшій знаменитѣйшимъ изъ знаменитыхъ, съ которымъ во мнѣніи французовъ могли выдерживать сравненіе развѣ только величайшіе міровые геніи, Тургеневъ, имѣвшій столько литературныхъ пріятелей и знакомствъ по всей Европѣ, какъ сознался недавно Поль Бурдъ изъ "Temps", въ дни своей славы читался въ Парижѣ гораздо меньше чѣмъ теперь, когда на новыхъ образцахъ опредѣленнѣе выяснилось безпримѣрное своеобразіе русскихъ писателей, ихъ заслуженное величіе и права на всемірную популярность.
Вы знаете, конечно, что у насъ все, не исключая даже русской природы, на глаза иностранцевъ всегда требовало исправленія и понынѣ нуждается въ ремонтѣ но ихъ милостивой указкѣ. И въ самомъ дѣлѣ, какъ не ужасаться необозримымъ степямъ и непроходимымъ болотамъ, морозу трескучему, ночамъ безпросвѣтнымъ, А природные задатки наши -- сущіе и неизгладимые пороки: тупая лѣнь, необузданная чувственность, отсутствіе всякихъ возвышеныхъ влеченій, энергіи и собственныхъ мыслей. Этакъ насъ аттестуютъ очень нерѣдко. Нравы наши... да что тутъ можетъ быть добраго, когда болѣе двухъ столѣтій слишкомъ просвѣщали насъ конные разбойники, лютые монголы. Разумѣется, нравы дикіе и звѣрскіе. Искусство наше преисполнено татарскихъ вкусовъ, вкупѣ съ византійской безжизненностью и окоченѣлостью.
О литературѣ и говорить нечего. У насъ, по мнѣнію иноземныхъ цѣнителей и судей, всегда отсутствовали и собственная живость творческой фантазіи и поэтическія наклонности вообще. Не будь иностранцевъ, мы бы погибли давно. Во всемъ мы живы только заимствованіями отъ нихъ. Если-же знатные иностранцы все-таки никогда не брезгали свивать себѣ теплыя гнѣзда въ этой странѣ татарской иглы и распложаться, какъ кролики, то, видите ли, этимъ только сильнѣе оттѣнялось впечатлѣніе непрогляднаго мрака и возможность разсѣять его лишь усиліями нашихъ цивилизованныхъ благодѣтелей. Иначе-де все русское неизмѣнно оставалось бы предметомъ вѣчныхъ насмѣшекъ и порицаній.
Такъ фантазировали не очень давно, а по временамъ и теперь еще фантазируютъ не какіе-нибудь борзописцы иностранной печати и россійскіе прихвостники ихъ. Такъ думаютъ почитающіе себя тонкими авторитетными цѣнителями чужихъ культуръ, серьезно начитанные люди во всемъ, кромѣ только того, что касается Россіи. По отношенію въ русскому эти проницательные знатоки не уступаютъ самымъ мелкотравчатымъ изъ своихъ соотечественниковъ въ презрѣніи, пристрастіи, дѣтски простодушномъ невѣжествѣ, по правдѣ сказать, даже обезоруживающемъ всякое негодованіе на нелѣпость подобнаго сорта разглагольствованій.
Къ чести французовъ, они по своей-ли чуткости или по непомѣрной любви въ новизнѣ, выступили теперь первыми и горячими обличителями несостоятельности такихъ приговоровъ, насколько, по крайней мѣрѣ, имъ позволяетъ это сдѣлать изученіе литературы загадочной страны. И загадочность эта, доселѣ внушавшая опасенія, ненависть, непріязненное недовѣріе, оказывается весьма привлекательной и назидательной.
Колумбомъ, открывшимъ западу, хотя и довольно-таки поздновато, самый надежный источникъ этого изученія, "явился, какъ извѣстно, де-Вогюэ. За нимъ пошли изучать Льва Толстого и всѣ видные французскіе критики, стремясь сознательно проникнуть въ своеобразныя особенности нашего писателя.
Какимъ восторгомъ встрѣчено въ Парижѣ второе изданіе французскаго перевода "Войны и Мира", можно судить по статьѣ Альбера Дельпи въ "Figaro". Эта газета всегда чутко отражаетъ настроеніе парижанъ. Дельпи -- самъ романистъ и тѣмъ интереснѣе его горячія строки о патріотизмѣ, внушенныя романомъ Л. Н. Толстого. Автору этихъ строкъ давно говорилъ съ восторгомъ Людовикъ Галеви о "Войнѣ и Мирѣ"; но Дельпи только теперь прочелъ эту "одну изъ самыхъ значительныхъ эпопей въ ХІХ-мъ вѣкѣ".
"Какая книга! пишетъ Дельпи. Поэтъ, историкъ, философъ не перестанутъ ее читать и перечитывать. Душа патріота вскрывается въ ней. И удивительная вещь! никогда еще книга, написанная съ патріотическимъ чувствомъ, не внушала болѣе глубокаго ужаса въ войнѣ. Кампанія 1812 г. разсказана врагомъ, но врагомъ обожающимъ свое отечество, можно сказать даже, философомъ, смотрящимъ на вещи свысока, съ крайнимъ презрѣніемъ въ увлеченіямъ человѣчества".
"Надо остерегаться смѣшивать патріотизмъ разсуждающій съ безразсчетной страстью. Графъ Толстой произноситъ проклятіе надъ всякаго рода захватами и нападеніями... Великій живописецъ набросалъ здѣсь сцены рѣзни, вандализма и пожара..."
"Я желалъ бы, чтобы всѣ читатели "Figaro" прочли романъ Толстого. Повторяю, книга -- патріотическая по преимуществу. Она показываетъ, что значитъ настоящая любовь въ отечеству. Она показываетъ, какая разница между человѣкомъ, спокойно смотрящимъ на событія, и фанфарономъ, вызывающимъ всѣхъ на драку. Умѣть хорошо защищать -- вотъ настоящій патріотизмъ, нападать на другихъ -- вотъ противоположность патріотизма... Прочтите же романъ Толстого, всѣ вы, легкомысленно разглагольствующіе о войнѣ и сраженіяхъ! Прочтите эту книгу, гдѣ ужасы нападенія хладнокровно выставлены на показъ философомъ, который разсказываетъ о нихъ, какъ хирургъ, описывающій болѣзнь по вскрытымъ внутренностямъ... Отъ такихъ книгъ приливаетъ кровь къ головѣ".