"Figaro" не ограничился помѣщеніемъ сообщеннаго уже восторженнаго отзыва Дельпи. Присяжный библіографъ этой газеты также превознесъ высокія достоинства романа и ставитъ его выше иныхъ излюбленныхъ французами романистовъ. "Тутъ мы видимъ настоящее русское общество, мы видимъ его въ самыхъ интимныхъ будуарахъ, какъ и на поляхъ битвъ, столь изумительно описанныхъ великимъ романистомъ. Столь же точный въ передачѣ подробностей, какъ Стендаль, но возвышеннѣе и интереснѣе Стендаля, графъ Толстой не испытаетъ, подобно автору "Парижской Шартрезы", того поворота въ общественномъ мнѣніи, которое нынѣ признаетъ неудобочитаемымъ этотъ романъ, нѣкогда волновавшій французскихъ читателей. "Неудобочитаемый" -- жестокое слово, конечно, но надо признаться, что большимъ терпѣніемъ должны обладать тѣ, кто берется теперь за чтеніе вытоптаннаго (piétinant) романа Бейля. Можно ли сказать, что романъ Толстого всесовершенный? Нѣтъ. Но онъ написанъ съ натуры и, какъ сама природа, вплотную освѣщаетъ предметы и сверху беретъ свои рельефы и свои тѣни. Для тѣхъ, кто никогда не слыхалъ объ этомъ прекрасномъ историческомъ романѣ, я долженъ добавить, что дѣйствіе его происходитъ во время войнъ конца первой имперіи и что его можно считать дополненіемъ интереснѣйшихъ политическихъ документовъ."
Въ прославленію Толстого французскіе публицисты возвращаются не разъ. Особенно горячіе толки поднялись, когда Толстымъ и Достоевскимъ живо заинтересовалась литературная молодежь въ Парижѣ. Изъ статей по этому поводу наиболѣе любопытна помѣщенная въ "Figaro", подъ заглавіемъ "Slavisme". Тутъ Альберъ Дельпи тщетно силится произвести Толстого и Достоевскаго отъ Стендаля. Правда, Дельпи милостиво признаетъ, что наши писатели возвращаютъ Франціи почерпнутое у нея въ обновленномъ и оздоровленномъ видѣ, подобно увѣсистымъ гроздьямъ винограда, пересаженнаго на болѣе здоровую почву, но вздорность такихъ критическихъ измышленій все-таки нисколько не ослабляется.
Отъ полнаго фіаско подобнаго рода критику спасла лишь невозможность не замѣтить различія между романами французскими и русскими. "Тогда какъ французскіе писатели не повидали чисто литературнаго пути, въ Россіи романъ становился политическимъ и соціальнымъ".
" Итакъ, прибавляетъ Дельпи, не слѣдуетъ видѣть въ Толстомъ и Достоевскомъ простыхъ романистовъ, изучающихъ мѣстные нравы, изслѣдующихъ характеры и старающихся заинтересовать читателя натуральнымъ повѣствованіемъ о драматическихъ приключеніяхъ. Въ противоположность французскимъ романистамъ, ставящимъ себѣ единственной цѣлью искусство и избѣгающимъ всего, что не есть чистая психологія, русскіе романисты пожелали быть миссіонерами мыслящей Россіи."
Что же при такомъ "желаніи" можетъ остаться отъ Стендаля? Критикъ и самъ, очевидно, понимаетъ, что рѣшительно ничего не приходится на долю французскаго писателя. Иначе трудно было бы понять въ устахъ Дельпи слѣдующія вполнѣ резонныя сужденія:
"Толстой и Достоевскій мнѣ представляются Вольтеромъ и Жанъ-Жакомъ ихъ страны. Но какъ сразу видишь различіе между народами по различію между писателями! Огромная популярность Вольтера объясняется его нападками на религіозныя вѣрованія. Популярностью своею Жанъ-Жакъ обязанъ своему глубокому состраданію къ горю людскому. Оба хотѣли подорвать смутное стремленіе людей въ счастливой жизни, а убѣждали искать утѣшенія въ земномъ существованіи. Толстой и Достоевскій, напротивъ, шествуютъ съ Евангеліемъ въ рукахъ. Романы ихъ суть только великолѣпныя перифразы "Нагорной проповѣди". У нихъ идеалъ высокій, мораль чистая. И этимъ объясняется ихъ значительное вліяніе на современниковъ. Это -- люди сѣвера, люди, которымъ холодно. Вотъ почему ихъ герои исключительно русскіе. Они чувствуютъ, что человѣчество въ нихъ не нуждается, что оно сравнительно свободно. Одинъ только русскій народъ стонетъ и страдаетъ. Его одного изучаютъ и описываютъ они... Читатели, пожирающіе книги обоихъ писателей, могутъ судить объ умственномъ состояніи современной Россіи."
И въ литературно-художественномъ отношеніи, какъ оказывается, Стендалю поживиться нечѣмъ. "Съ точки зрѣнія строго художественной надо удивляться въ нихъ (Толстомъ и Достоевскомъ) не только могучимъ психологамъ, но еще и единственнымъ (курсивъ подлинника) реалистамъ. Французскіе натуралисты -- собственно разочарованные романтики, искавшіе скорѣе словъ, нежели новыхъ картинъ. Я не думаю, что ошибусь, сказавши, что никогда прежде романистъ не углублялся въ правду больше Достоевскаго. Можно сказать, что этотъ человѣкъ отмѣтилъ всѣ крики людскихъ болѣстей. Болѣсти эти нервичныя, алкоголическія даже, если угодно, но столь интенсивныя, что можно назвать его Іереміей ссылки или Шекспиромъ дома умалишенныхъ. Его упрекаютъ за то, что Достоевскій изучалъ только души темныя или пораненныя. Но если бы онъ воспѣвалъ радости жизни, онъ не былъ бы тѣмъ, что онъ есть вмѣстѣ съ Толстымъ: живописцемъ и поэтомъ великаго народа."
Такимъ приговоромъ, конечно, искупается вышеуказанная нелѣпость въ критикѣ Дельпи. Сотруднику "Figaro" извѣстно также, что въ Россіи хорошо поняты эти оба писателя, происходящія яко-бы отъ Стендаля. "Всѣ несчастливые въ Россіи бросились къ этимъ двумъ писателямъ, раскрывшимъ свои объятія. Напротивъ, счастливцы, не имѣя возможности наложить печать молчанія на уста ихъ или поломать ихъ перья, предпочли презирать ихъ. Извѣстно, чего натерпѣлся Достоевскій до своей кончины. Толстой остался теперь одинъ. И я видѣлъ самъ не мало русскихъ, которые пожимали плечами, когда съ ними заговаривали о московскомъ романистѣ. Огромный успѣхъ "Войны и Мира", "Анны Карениной". "Преступленія и Наказанія" оскорбляетъ ихъ, подобно тому, какъ популярность Вольтера и Жанъ-Жака оскорбляла ретроградовъ двора Людовика XV."
Заключеніе Дельпи не менѣе справедливо: "Доктрина Толстого и Достоевскаго есть скорѣе идеалъ, нежели осязаемая реальность. Это -- Нагорная проповѣдь, приспособленная ко всему человѣческому. Я не знаю ничего выше и чище. Это-то и обезпечиваетъ за обоими писателями значительное мѣсто въ исторіи литературы ХІX-го вѣка."
Послѣднимъ изъ французскихъ критиковъ высказался: Францискъ Сарсэ въ "Nouvelle Revue". "Неслыханное дѣло!--'восклицаетъ Сарсэ по поводу "Войны и мира" -- эта сложная, запутанная драма вся цѣликомъ стоитъ передо мной, какъ живая, со всѣми ея мельчайшими подробностями!.. Я чрезвычайно отчетливо вижу физіономіи всѣхъ ея дѣйствующихъ лицъ: вѣдь это такъ оригинально!.. Въ каждомъ романѣ есть обыкновенно одно-два лица, около которыхъ вертится весь интересъ разсказа и на которыхъ сосредоточивается все вниманіе автора, тогда какъ всѣ остальныя служатъ только простыми аксессуарами, не больше; Толстой напротивъ разомъ вводитъ васъ въ цѣлый міръ оригиналовъ!" И притомъ онъ даже но считаетъ нужнымъ представлять вамъ каждаго изъ нихъ по одиночкѣ, а предоставляетъ вамъ разбираться въ нихъ, знакомиться съ ними самому. Мало того,-- онъ останавливаетъ ваше вниманіе на такихъ мелочахъ, которыя повидимому не имѣютъ никакого значенія, но которыя потомъ, позднѣе, бросятъ яркій свѣтъ на всю физіономію личности, тогда какъ французскіе романисты обыкновенно пренебрегаютъ этими мелочами и пользуются для характеристики своихъ героевъ только такими фактами, которые имѣютъ прямое соотношеніе въ самой фабулѣ разсказа. Такой методъ творчества автора "Войны и Мира" смущаетъ, сбиваетъ съ толку французскаго читателя; у него уже является желаніе бросить книгу. "Но не уступайте этому желанію, читатель,-- продолжаетъ Сарсэ:-- мало-по малу, самъ не знаю какъ, передъ вами выясняются и раскрываются всѣ эти образы, хотя авторъ нигдѣ не обрисовываетъ ихъ прямо. Вы прекрасно знакомы и съ ихъ характеромъ, и съ ихъ чувствами; вы заглянули въ самыя сокровенныя ихъ души. Напрасно вы будете вспоминать, когда и гдѣ Толстой совѣтовалъ остерегаться, не довѣрять той или другой личности.. Вы этого не вспомните, такъ какъ онъ нигдѣ и никогда вамъ не говорилъ этого. Недовѣріе зародилось въ васъ само собой, какъ оно зарождается и въ жизни -- или на основаніи мелкихъ фактовъ, которые подѣйствовали на васъ своей массой, или же на основаніи мелкихъ подробностей, которыя, благодаря тому особенному настроенію, въ которое привелъ васъ художникъ, принимаютъ вдругъ чрезвычайно краснорѣчивый характеръ. Такимъ образомъ вы совершенно незамѣтно для себя мало-по-малу знакомитесь со всѣми дѣйствующими лицами; съ нѣкоторыми изъ нихъ у васъ даже завязывается тѣсная дружба. Все, что бы они ни говорили или ни дѣлали, все это вызываетъ въ васъ крайнее любопытство или глубокій интересъ, а когда художникъ показываетъ вамъ ихъ въ одномъ изъ тѣхъ критическихъ положеній, которыя онъ такъ мастерски рисуетъ, вами овладѣваетъ невыразимое волненіе. Вамъ кажется, выражаясь чисто по-парижски, что все это происходитъ на самомъ дѣлѣ."